Украинцы стояли в ожидании приговора.

– Я же предупреждал, что после второго невыхода уволю? – ядовито спросил Серёга у Климы.

– Предупреждали, – ответил Клима.

– Вы прогуляли десять дней.

Василь попробовал объясниться:

– Мы отравились и попали в больничку.

Но председатель оказался бесчеловечен.

– Сашка с Олегом не отравились, а выпили больше, чем вы. Собирайте свои манатки и вон отсюда.

Василь и его младшие братья трудились по устному договору, под честное слово плутократа. Они были бесправными иностранцами. Клима угрюмо покосился на наших пьяниц. Старые промышленные бродяги, они были устроены к Попову на работу официально и находились под защитой государства. Серёга сердито взял у них из рук бюллетени, предназначенные к оплате, но не ругался.

Светлана Михайловна раздала украинцам расчётные листы. Помимо оговорённой штрафной пятихатки из общей суммы денег, заработанных на строительстве кожевенной фабрики, у братьев Климов отняли питание в столовой, проживание в общежитии и водку, выданную после поминок. Всё это было записано в учётной бухгалтерской тетрадке. На её передней обложке красовались Машенька и медведь.

– Вот не бухали бы, – пояснила Попова, – ночлежка да кормёжка были бы бесплатными, как у них.

Светлана Михайловна кивнула на меня. От этого движения мне стало не по себе. Я пожалел, что не существую так, как все нормальные бездомные люди: не пью, не курю, люблю законность. Помимо страданий, исходящих от нашего руководства, украинцы были сейчас унижены моей праведной жизнью. Я невольно стал подельщиком страшной неправды. Стоял февраль.

– Деньги вы получите летом.

– Куда же мы пойдём? – спросил Василь.

– Куда хотите. Езжайте к себе домой на Украину или идите в Ханты-Мансийск. Там платят очень много и сразу.

– Василий, – сказал я Климе, – ты меня прости.

– За что, Сашко?

– За то, что я называл тебя бандерой и тыкал в тебя законами нашей честной страны.

– Этим ты меня не обидел. Я – такой. Я – бандера.

Прощаясь, он меня обнял. Глядя под ноги, я увидел его обувку. Это были те самые рабочие ботинки с зелёными шнурками, из-за которых случилась наша свара в первый день совместной работы. От строительного раствора они поблёкли. Чернить их не было крема.

Как крестовая перекладина, трасса от Тобольска до Нефтехима пересекалась с главным Тюменским трактом, ведущим в Сургут. Пуржило, когда Василий Клима и его братья подняли на шеи воротники свитеров, опустили науши шапок и покинули чуждый, недобрый, холодный исторический город, где Достоевский и Короленко томились в тюрьме, недавно ставшей музейной в их честь. Неуверенно, хромая, усталые украинцы пошли в сторону «голгофы» дорог в поиске попутного транспорта на север или юг: без денег, без пищи, без всякой тени надежды на скорое тепло. Индевели усы и брови. Болезненно стучали сердца, познавшие кривду. В руках изгнанники несли тяжёлые сумки. В них лежали инструменты: их кельмы, расшивки, стамески, молотки. В поклажах было какое-то бельё – немногое, сменное да одна кастрюля на четверых. Гремели лежавшие в ней алюминиевые тарелки и ложки.

– Зачем ты вчера уволил Ваську? – спросил я у Попова, когда тот появился на объекте.

– Мне нечем ему платить, – ответил Серёга. – Мы с женою прежде посовещались, чем кинуть этих никчёмных мужиков.

– Разве так можно отправить прямо на холод без всяких денег в чужой стране живых людей?

– Нас тоже обманули заказчики ваших рук. Они перечислили мне неполную сумму, обещанную за выложенные стены. К тому же я много растратился на похороны убитого турка, на рекламную кампанию, связанную с этим событием, и частично скомпенсировал свои затраты за счёт оштрафованных алкашей. По нашим судам украинцы не пойдут. Ума не хватит. Посольство у них неблизко. И к тому же они ему не нужны. И никому они больше не нужны: ни в Украине, ни в России. Вот если выживут на морозах, то летом я что-то им верну. Трудиться Клима умеет.

– Наших ты тоже кинешь?

– Не бойся, Сашка. Я вам заплачу, как обещал, даже немного больше. За вычетом водки. Вы у меня родные русские парни.

Стройка на кожевенной фабрике заглохла. Вместе с Олежкой Серёга отправил нас выкладывать каменку в здание управления комбинатом. Его руководство решило построить в своей главной конторе зимний сад. Большая комната отдыха имела оранжерею. В ней уже находились экзотические деревья, из которых я опознал только лимоны да мандарины. Другие кусты были загадочны. Тут же стояли диваны, зачехлённые от пыли полиэтиленовой плёнкой. В этом зимнем саду работала душевая. Над печью, которую предстояло доделать в будущей парной, не было свода. Мне приказали его построить и облицевать всю конструкцию глазурованной мелкой плиткой. Эту самую плитку мой новый распорядитель почему-то называл изразцами. От муравления она была далека, но красива – майолика. В саду стояло домашнее тепло. Мы быстро помылись в душевой, переоделись в лёгкую робу и начали медленную возню. Я сколотил нехитрую опалубку из дощечек. Потом замутили раствор. Олежек подтаскивал с улицы кирпичи, отрывая их из-под снега. Мне работалось просто, ему труднее. В первый день мы выложили свод. Назавтра камни его окрепли, и я приступил к любимому делу. Изразцовую плитку я лепил без рукавиц. Держал её нежно. Время от времени прикладывал к выложенной стене правило или строительный уровень. Печка преображалась. Приходили заказчики, глазели, хвалили и уходили довольные. Для меня это была отдушина после выполнения многих промышленных футеровок, где творчества было ни на грош. Во время лепки облицовки Олег всё больше сидел, нежели суетился, и глядел на мою расцветающую работу.

– Тебе бы, Саня, в Москву.

– Ты работал в Москве? Там честно платят?

– Я жил, как бродяга, при ВДНХ.

– Ты и сейчас живёшь, как бродяга на теплотрассе… А что такое ВДНХ?

– Это, Саня, выставка достижений народного хозяйства, закрытое бандитское государство в центре Москвы. Там повсюду свои менты, смотрящие, торговцы – в одной упряжке. Им надо за всё платить, а чушпаны, такие как ты и я, у них на побегушках, чтобы не сдохнуть. Также и здесь.

– Тогда понятно.

– А бродягой, Саня, я стал, потому что…

Он признался, что непроизвольно мочится во время сна. Как правило, про такое молчат. Болячка появилась у Олега после одной далёкой пьянки. Человек уснул на бетонном полу в подъезде московского дома. Кто-то, поднимаясь по лестничному маршу, пнул его в спину. Следом приехали санитары из вытрезвителя и сковали пьяному руки. В каталажке его лупили за то, что обмочился в милицейской машине, пока везли. В позе «ласточки» беспомощный клиент лежал в моечной комнате на холодном узком столе и орал от невозможности разогнуться. Ноги его и руки отекли. Несколько раз Олега охлаждали водой из шланга. Он умолял его простить. Менты веселились, глядя, как их подопечный обмочился вторично – с кровью. Олега рвало. У человека отобрали всё до копейки и поставили на учёт, когда наступило утро. С тех пор Руденко селился в подсобках, проживал в подвалах, на теплотрассах, избегая людей. Мужчина стыдился своей жены и бросил семью. В неволе, где ему приходилось ютиться по нескольку лет, арестанты его лупили, требуя чистоты.

– В Москве я ночевал на складе, там хранилась чилига. Из неё вязали веники. В то время я убирался на территории шашлычной. На ней верховодил один из новых русских. Звали его Расул. Я подметал осенние листья; собирал бумажки, раздутые ветром; сдавал пустые бутылки. Мыл загаженные пивные столы и на ночь прятал их под ключ в свою каморку с чилигой, а утром расставлял у мангала. Бывало, даже стоял на шашлыках…

– Я – строитель, а не шашлычник.

– В столице, Саня, очень много богатых «буратин», имеющих собственные дома. Им нужны печники. Кому-то хочется «голландку». Я знаю, ты клал такую печку. Но в моде – камины. Даже в квартирах я видел такие облагороженные дыры. Они красивы. Ты бы справился.

– А как найти такого заказчика? Здесь их для меня находит Серёга.

– Проще простого, Саня. Около трёх вокзалов ежедневно собираются люди, ищущие работу. Туда подъезжают заказчики и выбирают специалистов. Всяких подсобников, грузчиков, конечно, в избытке, а настоящих облицовщиков, что от бога, таких, вот, как ты – раз-два и обчёлся.

– Ладно, Олег, не гони пургу, я – простой огнеупорщик.

– Задумайся.

– Ты сам-то как сюда попал?

На территории выставки достижений народного хозяйства, где жил Руденко в Москве, находилось много коммерческих кухонных объектов. Однажды к Олегу подошли крутые пацаны и запретили зарабатывать лишние деньги. С тех пор он трудился поочерёдно с другими бездомными людьми.

– Над нами, Саня, стоял Вован. Он забирал у Расула все наши копейки. Вечером я получал от Вована только на лёгкую выпивку да на тарелку борща. Это был физически более сильный человек, бывший боксёр. Зная, что я прижатый всеми к стенке бездомник, он заставлял меня выполнять самую плохую работу.

– Какую?

– Я тебе не скажу… Вот ты ругаешься, козлишь Попова, а Серёга всё-таки – добрый человек.

– Он кинул украинцев на деньги.

– Ещё недавно, лёжа в могиле, ты возмущался тем, что я называю Климу нашим. Сегодня ты изменился. У тебя появилось классовое осознание текущего момента.

– Проснулась совесть.

– Я у Серёги – четыре года. Таких, как Клима, было много. Как-то один здоровый детина к нему в контору привёл свою бабушку. Они хотели отжать у него заработанные деньги, давили на жалость, но ничего не добились. Серёга – твёрдый.

– Я его убью.

– Не нужно этого делать… Саня, я расскажу тебе, как сюда попал, а ты послушай и помолчи.

Руденко скитался по северам. Его супруга растила сына одна. Олег всё время чувствовал себя виноватым, что бросил их, а она в конце своей жизни пожалела, что прогнала мужа навеки. Однажды во время урока в школе училка спросила у первоклашки: «Кто твой отец?» Сынок тогда растерялся и ответил, что проживает вместе с мамкой – вдвоём. Этот урок был посвящён Дню Советской армии и флота. Девчонки дарили мальчишкам праздничные открытки. Одноклассники веселились. Один из них из ляпнул, что у Валеры, так звали сына, отец сидит в тюрьме. Дома оскорбленный мальчишка спросил про это у мамы. В то время папаша действительно был арестован, но мамка нашла его старый солдатский мундир и купила на базаре знаки отличия на воинской службе, чтобы сын не чувствовал себя ущемлённым среди других детишек, у которых были все родители.

Валерка вырос богатырём. Как лёгкие мячики, ворочал двухпудовые гири, и мечтал поступить силачом в Московский цирк. Но город, где проживали сын и мать, был далёким от Москвы, и судьба у мальчишки стала обыкновенной. Когда его больная мамка осталась без денег, он бросил учёбу в школе и пошёл работать в металлургию. Через год или два его забрали на воинскую службу.

– Как-то я ненадолго вернулся и встретился с Верой, – рассказывал Олег. – После ухода сына в армию в подвале их дома остался кроссовый мотоцикл, который Валерка прятал от мамы, страдая, что растратил свою зарплату напрасно. Он очень боялся нравоучений. Но Вера узнала про мотоцикл и попросила о помощи меня. Мы на пару подняли его в квартиру. Потом я опять уехал в Москву.

Сынок у Олега служил на Северном Кавказе в те годы, когда случилось короткое перемирие между вайнахами, одолевшими Россию, и федеральными силами. Но его забрали в плен.

– Почти полгода мучили, били, поливали водой из шланга, – рассказывал отец. – Валера сбежал, используя случай, но в плену он подхватил большую болячку. Туберкулёз. Только когда пошёл на поправку, вернулся в свою пустую квартиру. Мать его Вера, моя подруга, умерла после ампутации ног.

За этими разговорами закончился короткий зимний день. Настала ночь. Когда пришёл проверяющий нашу работу мастер, мы напросились на ночёвку в зимнем саду. Сторожевой опечатал нашу комнату, закрыл нас на замок и включил сигнализацию контура. Выйти из сада на волю было уже нельзя. Я расчехлил диван и разделся. Руденко в силу своей болезни улёгся прямо на плёнку. Ночью он досказал, что произошло в преуспевающей Москве, когда к нему приехал сын.

Несмотря на чахотку, он был силён. В тот день Руденко убирался на спортплощадке, куда ожидали с предвыборными делами важного человека.

– Валерке про меня рассказала его подружка Лена. Мы вместе с нею были на похоронах моей бывшей жены Веры. Лена тогда оставила номер своего телефона, и я неоднократно к ней звонил, узнавая про сына. Это была единственная ниточка в мире. Валера вернулся. В Москве он меня нашёл по наводке Расула. Я убирал бумажки под лавками спортплощадки. Вован руководил. Он ударил меня ногою в бок. Я обмочился. Мой сын увидел и догадался о том, что я его отец, а я ещё не знал, что это – мой сын. Валерка подошёл к Вовану и повернул его голову к себе лицом. Шея у мучителя хрустнула. Я доныне памятью слышу этот ужасный звук. Мой мучитель скончался. Мы никуда не убежали, не прятались. Сидели поодаль от трупа на стадионе и говорили о прожитой жизни. Первые посетители предвыборного концерта обнаружили жмурика и дозвонились до уголовного розыска. Мероприятие отменили. Когда понаехали на убийство люди из управы, нам приказали покинуть спортплощадку, чтобы не мешать работе следственной группы, но кто-то из офицеров всё-таки спросил у Валеры: «Ты не видел, как это произошло?» – «Видел, – ответил мальчишка. – Это я его убил».

Сына осудили на десять лет и отправили в Сибирь.

– Генетика сильнее сознания, навязанного посторонними лицами. Не абстрактная родина, за которую, богатея, предлагают умереть султаны да президенты, выдавая это за подвиг, а зов человеческой крови взывает о торжестве справедливости в этом мире, о мести, о продолжении жизни. Мы с Валерой остались вдвоём в преддверии последнего одиночества.

– Не философствуй. Скажи попроще.

– Мой сын – на «тройке». Неподалёку. Это – колония строгого режима. Вот так же, однажды, почти случайно я рассказал про это Попову, и он отозвался. Мы греем Валерку на передачках. Если я прогуляю на стройке, то Серёга меня не прогонит, как украинцев. А то, что ночую на теплотрассе, так это спасаюсь от общежития. Оно не защищает генетику, а губит её. В любом общежитии, как в банке у пауков, идёт поедание ослабших. Моя нора на теплотрассе в этом плане – благополучней.