В своем милосердии, любви и сочувствии по отношению друг к другу верующие подобны единому телу: когда одну из частей его поражает болезнь, все тело отзывается на это бессонницей и горячкой.

Было ещё темно, когда Казбек Мелехесов привёз на самосвале раствор для производства каменной кладки и разгрузился в дубильном цехе будущей кожевенной фабрики, где мы выстраивали стены подсобных помещений. Приёмные ящики стояли полные под завязку. Водитель вошёл в бытовку и задал вопрос:

– Где Клима?

Из наших строителей на работу вышел только я. Все утренние автобусы, на которых городские простолюдины добирались на фабрику, умчались в гаражи, и до обеда другого пассажирского транспорта не ожидалось.

– Ты уже разгрузился? – спросил я у Казбека.

– Почти, – ответил он.

– Тогда пойду ишачить.

– Один? – удивился водитель.

– Как видишь.

Обычно украинцы зачищали мелехесовский самосвал, но на сегодня их не наблюдалось, и Казбек возился в кузове сам. Когда он освободился, то подъехал к моей захватке и какое-то время наблюдал из кабины, как я накидывал на риштовку кирпичи; как совковой лопатой поднимал на верха растворную массу, порою роняя её ошмётки себе на шею; как неуклюже забирался на подмостки по ненадёжной лесенке, приколоченной сбоку, и в одиночку, стоя на корточках, верстал длинную стену. Познавший в жизни немало трудностей, Казбек, отмотавший два срока за разбой и убийство, спустился с водительских небес на горькую землю, надел рукавицы, пропитанные машинным маслом, и стал мне пособничать, подкидывая материалы.

В десять появился Попов. Председатель наблюдал за нашей работой с открытым от удивления ртом. Нижняя челюсть у него отвисла, как у покойника; на губах кипела слюна, колени дрожали, ходил ходуном его набитый сытью живот. В конторе, откуда он только что приехал, по курилкам шептались о том, что в городскую больницу поутру попали восемь доходяг. Что они отравились палёной водкой-казашкой, и якобы будет открыто уголовное дело. Про это уже талдычили в новостях. Но в ту минуту, когда Попов впервые услышал эту сарафанную болтовню, он не расстроился, потому что ему подумалось, что загнулись чужие люди. Но увидевши наш печальный дуэт, Серёга догадался, что беда настала с его вчерашних подачек. И опешил.

– Чего уставился? – сердито спросил Казбек.

– Где Руденко?

В уме наш председатель уже подбил нехитрую арифметику своих человеческих ресурсов. Он подсчитал, что Клима и его украинцы в реанимации – четверо. Вместе с ними страдает наша никогда не просыхающая четвёрка. Сам я – девятый – был на виду. В неизвестности оставался только Олежек, проживавший где-то на территории теплотрассы в закрытом бойлерном пункте.

– Казбек, ты видел его жилище? – спросил Попов.

– Был однажды, – ответил шофёр.

– Ты бы проехал к нему и поднял бы его к работе.

– Твоя машина быстрее, чем моя.

– Я не знаю туда дорогу.

– Тогда бери лопату в лапы и помогай Сашуре выкладывать подсобки. Раствор уже подмерзает, его необходимо постоянно месить да подогревать тёплой водой из батареи.

Казбек показал Попову на отопительную трубу.

– Я помогу, – обнадёжил Серёга.

После отъезда Мелехесова он отправился в штаб управления стройкой. По служебному телефону Попов связался с больницей и убедился в том, что отравились его рабочие. Потом он по тому же телефону озадачил свою супругу Светлану заботой о них и в последнюю очередь рассказал начальнику штаба о том, что произошло после похорон разбитого турка. Да посетовал, что почти все его строители сегодня в больнице, а раствора – невпроворот.

– К тому же под вечер прибудут новые кирпичи. Парнишка у меня на выходе один, а машина под мои материалы заказана чужая, её необходимо будет срочно освободить.

В эту минуту вернулся Мелехесов и доложил председателю, что Олега он нигде не нашёл.

– Подох, я думаю, от водки чертило по дороге из города на Нефтехим и валяется где-то в сугробе так же, как валялся их неловкий рабочий.

Казбек кивнул головою в сторону турецкого руководства.

– Значит, будем с тобою его искать и хоронить, но на этот раз погребение будет без всяких телесъёмок, без водки.

– Я за поиски не возьмусь, – отозвался Казбек.

– Тогда пущу вдоль трассы свою собаку. Она его разыщет.

– Твоя собака только жрёт с тобою на пару мясо да метит кусты около дома.

Помимо начальника стройки в бытовке находились производители работ турецкой и польской компаний. Прежде чем приехать в Россию, они изучали язык и догадались из разговоров, что в нашем коллективе случилась беда.

Уходя на обед, я увидел чужих рабочих. Чёрные, как вороны, «янычары» впятером стояли возле моей захватки, изучая шаткие подмостки, на которых я мучился полдня. Это были жалкие, немытые, небритые люди. Я потом узнал, что их отправил ко мне на помощь турецкий прораб, показав, как копали могилу их соплеменнику, брошенному в сугробе. В Интернете уже появилась информация о вчерашних похоронах. На одной из фотографий был я, перепачканный глиной, с лопатой в руках. Рядом стоял пропавший ныне Олег Руденко и женщина из министерства культуры. Корреспондент, разместивший эти картинки, увлекательно расписал про ночёвку в яме, выдавая её за героизм.

Турки решили мне помочь из благодарности. Вернувшись после обеда, я увидел около стены настоящие инвентарные леса. На них лежали щиты вместо тех слабеньких дощечек, с которых работал я.

Руденко появился после обеда. Он шёл, опираясь на сучковатые палки, как на костыли, одетый в каторжное пальто. На его голове плотно сидела тюремная феска, не закрывающая ушей. От человека разило палёной водкой. И я, и Попов, и мусульмане глядели на него, как на нового пророка.

– Боже ты мой, откуда же ты взялся? – нежно спросил Попов.

Заикаясь, Олежек поведал о своей ночёвке в музейной тюрьме. Он не окочурился в ней, оклемался. Впоследствии, ссылаясь на это, Серёга доказал свою непричастность к отравлению работяг, предположив, что после поминок его подопечные поднабрались повторно на стороне. Сергей Геннадьевич сослался на Руденко. Якобы тот выпил больше всех да не загнулся на кушетке, как вопросительный знак. Никто из попавших в реанимацию бродяг при дознании так и не вспомнил, как добирались в общагу ночью. А у Руденко было вот так.

Сразу после поминок Олежек отправился в музейную тюрьму. Проход в неё получился свободным – вахтёрши на месте не оказалось. В одной из комнат поэты читали свои стихи, объясняясь в любви к Отчизне. Нового посетителя они не заметили, поскольку тоже были под мухой. Кралю из Министерства культуры Руденко не встретил. Эта женщина уже вручила награды самым активным членам местной литературы и исчезла уставшая, не желая глядеть их патриотические сцены. Плохо рифмованные стихи не восхитили министра. В тепле Олега разобрало. Он вскоре покинул крикливое собрание писак и, шатаясь на тяжёлых ногах, в поиске туалета нашёл для себя приют в самой далёкой комнате музея. Там стояла параша. Помочившись в неё, Олег улёгся на нары и незаметно заснул. Когда доморощенные литераторы отшумели и ушли восвояси, лишнее электрическое тепло и свет по камерам отключили. Похолодало. Поздно ночью новый музейный экспонат проснулся. Виднелось окошко, зарешёченное снаружи. Пьяного лихорадило. Хватаясь за окружающие предметы, ощупывая шероховатые стены, очень скоро Олег обнаружил в их проёме металлическую дверь, облапил её, толкнул – и она открылась. В коридоре горел дежурный свет. Человек осторожно выглянул в галерею. Там было пусто. Увидев множественные двери с глазками, Руденко догадался, что оказался в тюрьме. То, что случилось на самом деле после поминок, он подзабыл. Напрягаясь от мыслей, Олег почему-то подумал, будто вчера стал участником погрома в чужой квартире. Перед глазами, словно во сне, вертелись оборванные фрагменты из далёкого времени жизни: семейные сцены, скандалы, драки. «Наверно, это – вытрезвитель или тюрьма», – решил выпивоха, но обнаружив в кармане брюк бутылку с остатками водки, догадался, что ни то и не другое. Он вытащил из горлышка бутылки деревянную пробку, отхлебнул жгучее пойло. Через минуту успокоился и пошёл по коридору, шатаясь, открывать все встречные двери. За одной из них висели музейные экспонаты. Это было историческое облачение заключённых. Его пошили недавно по эскизам девятнадцатого века. Руденко надел длинное суконное пальто и продолжил своё продвижение в тюремном пространстве. Водку он допил, когда настало утро. Первые посетители музея приехали на туристическую экскурсию из пансионата, где отдыхали в период заслуженного счастья. Услышав их звонкие голоса, Олег закрылся в тюремной кладовке, и когда экскурсия удалилась в более важные углы исторического объекта, покинул потешную тюрьму в обличии старого арестанта.

Шаланда, гружённая поддонами с кирпичами, приехала к ночи. Её разгружали вручную, торопливо, вдвоём. Мокрые рукавицы быстро порвались об острые кирпичные кромки, и осколки керамики изранили кожу ладоней. Больные места нарывали, кровоточили. Многие камни были покрыты инеем, холодные, скользкие. Работа затормозилась. Нетерпеливый водило много ругался, когда на вилочном погрузчике подъехал старый худой поляк и в течение получаса, не торгуясь, снял с машины и расставил на наши подмостки прибывшие материалы. Нас выручали из милосердия – по-братски.