«…смеюсь, смеюсь, смеюсь. Смеюсь до слез. Не буду смеяться – останутся только слезы».

При солнечном свете яма, отогретая дровами, сгоревшими ночью в бочке, стала красно-коричневой, липкой. Повсюду стелилось слепящее заснеженное пространство, среди которого, как буковки на бумаге, маячили зелёные ёлочки. Кресты и надгробные камни других могил лежали скрытыми в сугробах, и не было видно оградок, кроме тех, откопанных нами вчера на участках Седойкина и Петрухина. Чернели в небе снующие галки. Среди бескрайнего снега и земли, поднятой нами на бровку, они искали пищу. А что им было ещё искать в холодном мире? Птицы имеют добрую славу среди людей, но сами они по жизни не тщеславны.

Поглоданного турка не отпевали. В мире он был мусульманином, а часовню построили для православных. Но, желая ускоренной похвалы, как на концерт, Серёга пригласил на кладбище много значительных людей, обещая им приличную постановку похорон. Великие церковники во время телесъёмки деловито крестились и говорили на мониторы о христианской терпимости к иноверцам. Как созидатели и хранители духовности, они достойно оценили продвижение Попова в гуманитарном пространстве. Мы, его измученные работники, тоже скорбели не понарошку. Но, когда появилась молодая особа в норковой шубе, все оживились. По лабиринту тропинок, прочищенных к могиле, расстелился чудесный запах её духов. Увидев красотку, Олег потихоньку присвистнул и спросил у Попова:

– Это кто же такая?

Усопший лежал в гробу загримированный; в новом чёрном костюме, где не было карманов; готовый к погружению в лету.

Попов ответил:

– Это – министр культуры из Тюмени.

– Вот это да-а… И как же она приехала в наше захолустье? – подстроился Руденко.

– Завтра уже уедет… Вечером в музейной тюряге состоится мероприятие, посвящённое Владимиру Короленко.

– Он тоже из министерства?

– Балда!.. Это – писатель. Он – классик.

– Такой же великий, как Достоевский?

– Помельче, конечно… Но Достоевский тоже сиделец нашей пересыльной тюрьмы. Они-то её и прославили на пару в литературе. Современные сочинители сегодня покажут министру и всему остальному огромному миру, где стояли шконки у этих людей, а также поведают: у кого Короленко и Достоевский доставали бумагу для сочинений, как они делали кустарные чернила и чем точили перья для написания исторической правды, клеймящей нашу позорную царскую власть. Потом они расскажут, во что рядились под стражей иные заключённые люди и чем питались, чтобы сразу не околеть. Напоследок лучшие наши поэты прочитают свои стихи о настоящем. Сегодня оно – прекрасно, – к нам повернулся лицом матёрый капитализм… Ты же знаешь об этом, Руденко… Хочешь податься на вечер? – хитро спросил Попов.

– Я, бывало, делал заначки в наших воспитательных лагерях. Даже по многу раз.

– Остришь при виде прекрасной дамы из министерства?

– Никак не смею, Серёга Геннадьевич.

– Если ты пойдёшь на эту вечерю, то при входе в музей обязательно шепни кассирше, что – от меня, и она тебя обилетит.

Пока репортёры готовились к новой съёмке, Руденко оказался около душистой незнакомки и прочитал ей стихотворение о любви, заученное в детстве. Олежек был перепачкан застывшей на нём ночной могильной грязью, но цветущая женщина отвечала ему непринуждённо, учтиво, словно он был артистом в её театре, а не бродягой у теплотрассы. От неё исходило кабинетное тепло, про которое мы забыли, скитаясь по северам. Даже я удивился товарищу по лопате.

– Шею сломаешь, – толкнула меня Попова.

– А что? Эта дама по виду не хуже вас, Светлана Михайловна. Она – шикарна. Я бы потанцевал перед нею, кабы не «подснежник» для нашей ямы.

– А со мною ты не хочешь потанцевать на фоне похорон?

– И с вами бы я сплясал гопак или польку. Однако, как видите, я соблюдаю порядок грусти.

Застучали тяжёлые молотки. Обглоданное тело в гробу закрыли от глаз. Душе усопшего до Аллаха оставалось совсем немного – пройти над горящей бездной по шаткому мосту и не сорваться с него в огонь.

– Ишь, какой ты хитрющий, – расцвела Светлана Михайловна, сражённая моим сравнением её с примадонной из министерства.

– Молодая, красивая, добрая. Источает цветочный и сказочный аромат.

– Только вы с Руденкой, как удобрение, несёте повсюду подземные запахи Седойкина и Петрухина и хотите к нам в будуары без промедленья…

– Ещё бы.

– Иди-ка отсюда, пацан, к своему Руденке и прикажи ему, чтобы он убрался от этой бабы подальше и застегнул свои штаны.

Отходя, я услышал, как Попова назидательно сказала супругу про нас:

– Это – бесполезные трутни.

– Они – работяги, – не согласился Попов.

Светлана Михайловна сменила пластинку.

– У Климы даже слюни текут, как на обеде. Он пялится в разрез её шубы.

Действительно, украинцы не отводили от красавицы глаз.

– Живые люди, – ответил муж.

– Только пускай они такие живые вначале отмоются от липкой грязи, а потом подкатывают яйца к красивым дамам.

– А ты не завидуй, Светка, вниманию оголодавших мужиков на постороннюю великую женщину. Я её попросил приехать для скорби, она пришла. Нам с тобою оказана великая милость.

– Если их похоть отснимут репортёры, то мы опозоримся на целый город.

– Напротив, мы с тобою прославимся на века, как источники доброты и красоты, – обнадёжил Попов.

Читая о жизни святого Макария, я узнал, что после смерти его душа взлетела в небо. У неё на пути мешались бесы. Они упрекали Макария в разных грехах – возможных и невозможных. Но душа пролетала мимо, не конфликтуя. И когда уже добралась до райских дверей, бесы, желая её надуть в самую последнюю минуту, воскликнули: «Макарий! Ты нас победил!» Но Святой обернулся к ним и уже в преддверии райского мира ответил: «Нет ещё!» – и вошел в Царствие Небесное.

Когда закидывали яму уже застывшей от мороза землёй, её комки стучали по крышке гроба словно по барабану. На поверхность могилы поставили белый памятник. На нём была табличка, подписанная на арабском языке. Вместо даты рождения покойного стоял вопросительный знак. Дата его смерти была реальна. Никто из соплеменников в последнюю дорогу усопшего турка не провожал. Две чёрные, не улетевшие к югу галки деловито уселись на перекладину креста, стоявшего на могиле Петрухина. Клима размахнулся лопатой. Птицы вспорхнули и понеслись над кладбищенской дорожкой, по которой вот-вот ушла в неизвестность чиновница из министерства культуры. Запах её духов всколыхнулся с новой силой, и даже Светлана Михайловна завертелась на этот раз в поиске прекрасной соперницы, недавно стоявшей начеку у зимней могилы. Не было дивы. Попова осталась для нашего обожания одна. Но перед нею мы не свистели, не танцевали, не читали стихов. Мы сквернословили о текущем моменте.

Ели, пили и поминали турка в столовой. Напоследок Попов нам выдал по водке на брата и назидательно напомнил, что завтра – полный рабочий день. Я, будучи непьющим, отдал свою бутылку Олегу и пошёл отдыхать в квартиру, снятую Серёгой для нас – под одеяло. Я очень устал от выживания в яме. В комнате сквозило. Шуршали надорванные обои. Под ними бегали голодные тараканы и жрали высохший клейстер. Вместе с пьяными братьями Клима явился ночью. На кухне они стучали посудой, но скоро угомонились. Моя измученная бригада сопела в подушки. Олег Руденко проживал от нас отдельно – где-то на теплотрассе у Нефтехима. Про эту ночлежку я не знал. Сразу после поминок Руденко подался в музейную тюрьму с тайной надеждой повторно увидеть кладбищенскую кралю, в которую нечаянно влюбился во время похорон на старости лет. Но дама уже закончила общение со всеми тщеславными людишками и уехала в Тюмень на тёплое место в Доме советов. Она была учтива с нами только по долгу службы. А мы… метали перед нею бисер своих никчемных фантазий.