Серёга наш Геннадьевич, председатель огнеупорщиков, был скряга, когда дело касалось нас – его рабочих. Но никчемному турку он купил достойное место на старом кладбище, куда давно уже были заказаны дороги мещанам, не стяжавшим великой славы. Ужасное происшествие, произошедшее в лесу около кожевенной фабрики, получило широкую огласку. Понаехали репортёры, отсняли обглоданный хищниками человеческий труп, и пошла высокопарная говорильня, обличающая рабство в турецкой стране. Однако такие находки случаются повсюду. В России околевшие от мороза люди помирают в сточных колодцах, в открытых подвалах многоэтажек, на теплотрассах, в балаганах, построенных на скорую руку для зимовки, около мусорных свалок. Этих мертвяков горожане называют подснежниками. Но пресса про них молчит, поскольку усопшие имеют наше гражданство и неугодны для обсуждений.

– Ты сравни его и себя, – учил Попов, показывая на турка. – В мире ещё осталось настоящее рабство. Этого человека плохо кормили, били, он ослаб и умер опущенный ниже плинтуса в далёкой от дома стране, а ты, Сашка, – свободный человек и никем не опущен. Ты всегда можешь уйти от меня куда угодно.

«Чтобы замёрзнуть по доброй воле, – подумал я и утвердился в том, что кто-то доносит председателю про мою неосторожную болтовню. – Может быть, это – Клима или кто-нибудь из наших? Скажем, тот же Руденко, с которым я закусился, расхваливая законную жизнь в России?» Наивный, я с детства верил в нерушимость человеческой дружбы, не допускавшей даже малой измены; в любовь до гроба; в достойную старость. Я был самоотверженным человечком. Однажды более голодные соседи по общежитию меня избили и отобрали честно добытый тёплый хлеб. Они его разорвали, как собаки, на части и сожрали у меня на глазах, не давши мне ни крошки. Но даже после этого дикого случая я верил в добро, предписанное с неба, стоя без денег у магазинов, у великолепных кондитерских, у пивных – глотая слюни.

Один из репортёров спросил у Попова, как он решился на погребение никчемного турка в месте, где захоронены лучшие умы: поэты, писатели, декабристы, мировые учёные и ветераны войны.

– Я опираюсь на коллектив, – ответил ему Серёга. – Мы совместно решили компенсировать безвестную рабскую жизнь чужеземца посмертной славой на нашей свободной земле. Покойники не делятся на плохих и хороших.

– Красиво сказано, – оценил репортёр.

Предстояло вырыть могилу заморскому человеку.

Кресты, надгробья, оградки были накрыты снегом. Прочищенная кладбищенская дорога вела лишь до часовенки, где отпевали усопших перед их погребением. На дворе крутился бульдозер. Смотритель выдал ломы, лопаты, большую кирку и объяснил, как добраться к месту похорон.

– С утра я наметил площадку вешками из ёлки – не ошибётесь. В снегу виднеются протоптанные следы. Но всё-таки вы отройте и осмотрите соседние надгробья. Справа по ходу захоронен купец первой гильдии Седойкин Иван Иванович, а слева – Петрухин Фома Ильич. Он тоже – купец. Купленное похоронное место посередине – в аккурат. Когда раскидаете снег до самой земли от Седойкина и до Петрухина, то позовите меня, я более точно размечу будущую могилу.

Руденко приехал без верхней одежды, без шапки. Он их оставил на стройке, не зная о благости босса. Я тоже не одевался для поездок в столовку, но в этот раз на мне висела пуховая курточка, у которой был капюшон. Свою шерстяную шапочку я снял и протянул напарнику, – уши у Олега горели от мороза.

– До завтра нужна могила, – велел Попов.

– Это уж как получится, Серёга Геннадьевич…

– Ты опять ерепенишься. Утром на похороны приедут важные люди из министерства культуры, с ними будут наши местные депутаты от партии власти и настоящее духовенство. Клима сделает гроб. Ночью вместе с братьями он будет сидеть рядом с покойным и плакать, соблюдая обычай.

– Это женское дело, – буркнул я.

– И Светка моя тоже будет сидеть и плакать, и дочка, не сомневайся.

Вмешался смотритель.

– В наших традициях могилу нужно рыть в день похорон, иначе ночью в неё опустятся черти и совьют себе гнездо.

Попов как будто не слышал.

– По вечеру я вернусь и проверю.

Около часа мы возились с подножным снегом. Откопали надгробья Седойкина и Петрухина, покликали смотрителя кладбища и после разметки могилы стали её копать. Руденко махал киркой, я бился ломом. Мёрзлая земля поддавалась не сразу, её жёсткие обломки летели в лица, мы жмурились, время от времени массируя щёки. Когда прорубились до мягкого грунта, работа пошла быстрее. К сумеркам врылись наполовину. Трижды смотритель подходил к нам поговорить. В первый раз он сообщил о том, что Серёга вот-вот позвонил к нему в часовенку по телефону и приказал работать нам до конца, иначе к утру раскрытая земля может опять замёрзнуть, а вынос тела назначен в полдень.

– Он сам-то приедет за нами, как обещал?

– Сказал, что приедет.

Потом смотритель принёс нам лестницу, за нею, спотыкаясь, приволок деревянный щит размером чуть больше ямы.

– Могилу, когда вы её закончите, нужно будет накрыть вот этим самым шитом от снегопада.

– А будет снег?

– Моя старушка собака из будки виновато пришла в часовню и развалилась около печки. Это к бурану.

– Подкоп в этой могиле надобно рыть или как? Покойник, я думаю, был мусульманином.

– Не надобно. Давно уже не роем. Ни для кого. Тем более в таком тесном месте, где до Седойкина и Петрухина – по два вершка.

Перед уходом домой кладбищенский начальник отдал Олегу свой рабочий бушлат. В нём томилась большая чёрная кружка с чаем.

– Передохните… Я оставляю вам электрический фонарик.

На кружке, покрытой сажей, было нацарапано «Чифирь», ответственный Морев.

– Это кто же такой? – спросил Руденко.

– Это я, – ответил привратник. – Может быть, ночью появится сторож – мой сменщик, но если он не появится, то пустую кружку вернёте завтра.

Темень была уже несусветная, когда мы дорылись до конца. В эту минуту начался снегопад. В небе пропали луна и звёзды. Одинокая лампочка, как маяк, мерцала около входа в часовенку. От места могилы казалось, что свет от неё вот-вот растает в буране, как сахар в стакане чая. Попов за нами не приехал. Мы отправились к часовенке с надеждой приютиться в ней, да двери оказались закрытыми. Сторож на работу не вышел. Собака за стенкой подняла лай. Все нижние окна дома имели кованые решётки. Проникнуть внутрь помещений и спрятаться от метели не удалось. Возле пустой собачьей будки стояла бочка, в которой летом разогревали битумную мастику. Я выбил оттуда снег и обнаружил, что на дне осталось немного смолы, застывшей от холода.

«Была бы крыша, – подумал я, – то мы смогли бы разжечь в этой бочке огонь и заночевать, не зная большого горя».

– Хорошая будка, – сказал Олег. – Но вдвоём мы в неё не влезем.

Меня осенило.

– Давай поломаем эту собачью будку и сволочём её доски в могилу вместе с бочкой. Внизу разведём огонь и закроемся от снега щитом, который оставил Морев.

– А где собака будет жить?

– У неё есть церковь, она и приютит.

– В яме не задохнёмся? – спросил Руденко.

– А как ещё? Иначе околеем от стужи.

– Значит, попытаемся выжить.

Щит, защищавший нашу могилу от снегопада, опирался на рыхлую землю, выброшенную из ямы. Мы устроили продушины, через которые в могилу тянулся воздух, мешая угарному газу стелиться по дну. Пламя пылало в центре. Небо в этом месте было открыто, – в щите я выломал две дощечки. Сгоревшая в бочке смола подарила много тепла. Разбитую собачью будку мы жгли экономично, не поспешая – за часом час. Когда продушины задувало снегом, я их прочищал. Так и ютились. В дрёме.

Олег был старше меня на десять лет.

– Семья-то есть?

– Была когда-то.

– А на сегодня?

– А на сегодня моя жена, как мы – в могиле, – ответил Олег.

– А дети были?

– Остался только сын. Я не всегда платил ему алименты.

– Тогда понятно.

– Вера его растила одна. Я, Саня, такою бездомной жизнью живу давно.

– Я тоже живу нелепо. Разве для этого нужно было мне построить дом и жениться, чтобы однажды от безденежья бросить свою семью и уехать горбатить на Серёгу. Моя жена подала на развод и полюбила другого, успешного человека. Он – бизнесмен.

– Мне иногда не хочется просыпаться. Я, засыпая, Саня, вижу себя счастливым человеком. Со мною рядом моя супруга, мой сынок. Он всё ещё мальчишка, а просыпаясь, вижу одно и то же: старые грязные улицы, мусорные свалки, холод и вонь. Люди повсюду ругаются. Сынок мой – взрослый. Он убил человека.

– Ну, душегрейку ты сам оставил на стройке. Разве не так?

– Да кто же знал про этого турка?

– Вот точно также никто не знал и того, что годами не будут выплачивать зарплаты…

– Такое нынешнее время.

Я спросил у Олега:

– Это ты рассказал Попову про мою болтовню по технике безопасности? Мы с тобою за это едва не подрались.

– Это не я.

– Значит, Клима?

– Никто из наших.

– Ты Климу уже считаешь нашим? Он – западенец. Он – бандера.

– Саня, не заводись… Мы с тобою – в могиле, а не в Госдуме, чтобы решать такие вопросы. Давай друг друга беречь и уважать, хотя бы до завтра.

Буран окончился. Поутру приехали снегоуборочные машины и в течении получаса очистили дорогу к часовне. Морев не сразу обнаружил пропажу будки. Его собака, оказавшись на улице, подняла праведный лай и полетела к месту, где ещё вчера худо-бедно лежала протоптанная тропинка к могиле, в которой ютились мы. Ни дыма в яме, ни чада не было, но стояла тяжёлая затхлость отсыревшей земли. Где-то рядом притаились мощи Седойкина и Петрухина, отогретые теплом. В бочке тлели последние угольки. Мы спали, когда в могилу провалился Клима. Вместе с братьями он стремился к месту грядущих похорон.

– Сашко, – смеялся Василь. – У Попова в машине – водка.