На строительстве кожевенной фабрики я появился в полуботинках из брезентухи, не подумав, что осенняя слякоть разрушит ненадёжную эту ткань. Выпал нечистый снег. Под ним исчезли ветхие листья, разбросанные по миру. Их хмелящая тленность уступила первенство запахам, исходящим от мусорных свалок. Надуло сугробы. Штиблеты расклеились. Из дыр торчали штопанные носки. Гудели ноги.

Когда на фабрику подъехали украинцы Василия Климы, Серёга собрал летучку. За главным столом в нашей прорабской восседала его расфуфыренная жена Светлана Михайловна и важно писала какие-то бумаги.

– Такое дело, – начал Попов. – На этом международном объекте, кроме нас, трудятся поляки и турки. В субботу случился несчастный случай. Во время снегопада один неосторожный турецкий плотник сорвался с крыши купола и погиб. Вчера нашу стройку посетили важные государственные лица. Была проверка всего объекта. Копаясь в документации, инспекторы не обнаружили подписанных вами инструкций по охране труда. Они пообещали меня оштрафовать на десять тысяч рублей. Однако Светлана Михайловна исправит ошибки.

Зимою я уставал от физического труда чаще, чем осенью. Когда случалась передышка, засыпал даже сидя, уронивши свою тяжёлую голову на грудь или откинув её на спинку стула. Бывало, что в такие минуты похрапывал. Олег меня толкнул.

– Не спи…

Я испугался.

– Очнулся что ли? – спросил Попов. – Ты хотя бы немного слушаешь то, о чём я вам говорю?

Глаза слипались. Во рту у меня было сухо, заложен нос. Работяги, сидевшие рядом, скрывали смех.

– Очнулся, – признался я, шаря глазами по сторонам.

– Ты храпишь, как трактор.

– Больше не буду.

– Сашка!.. Это ведь ты – главный виновник проверки в моей конторе.

– Да, ладно… Серёга Геннадьевич, вы, наверное, пошутили.

Попов дёрнулся в кресле и закричал:

– Вчера, шатаясь по стройке, проверяющие люди увидели именно тебя.

– Это неправда.

– Ты находился в дубильном цехе.

– Да… Я там был.

– И рисовал на полу какие-то оси для разбивки будущих стен.

– А как же? Я это сделал.

– И попросил главного инспектора взять в руки мерную ленту.

– Чтобы он мне помог измерить длину будущей стенки. Я же не знал, что это – самый главный инспектор… Этот чинуша нисколько не надорвался.

– Он то не надорвался, – вопил Попов, – но обратил внимание на твои полудохлые штиблеты и велел переобуться в лучшую обувь. Было такое?

– Было… Да где же я возьму лучшую обувь, Серёга Геннадьевич?

– Где хочешь, там и бери.

– Это несправедливо, – ответил я. – Вы, как главный начальник нашей конторы, должны меня по форме обуть и одеть.

– Марксист, – протяжно сказала Светлана Михайловна, отрываясь от писанины. – Краснопузый марксист.

– Мы тебя обуем по самой форме, – заверил Серёга. – Твоя будущая зарплата уменьшится. Ты обнаглел до беспредела на производстве. Целого федерального инспектора, как пацана, поставил каком кверху.

– Он у меня работал для вас.

При хохоте украинцев наши владыки провели вводный инструктаж по технике безопасности. По его завершении мы послушно подписали бумажки. В них было сказано, что охрана труда находится на самоконтроле у каждого человека.

В бытовке, куда зашли переодеться в рабочие шмотки, я увидел кирзовые ботинки, тщательно начищенные сапожным кремом. Как знамение праздника в них были продёрнуты новые зелёные шнурки, похожие на побеги первой свежей травы на чернозёме. Я удивился, дотронулся и услышал:

– Не смей. Это – мои ботинки, – сказал Василий Клима. – Я их привёз из Украины.

– Мне бы такие.

– Ты, Саня, не уважаешь своё создание. Перечишь повсюду. Скандалишь напрасно. Без спроса хватаешься за чужие шнурки. Ты – безалаберный человек.

– Я так живу.

– От пьянки до пьянки разутый и грязный. Так жить нельзя.

– Ты, Василь, не язви… Это Серёга должен меня обувать и одевать.

– Он тебе ничего не должен.

– Напротив… В нашей стране, товарищ Клима, имеются законы, защищающие рабочих. Тебе, Василий, этого не понять. Ты – иностранец.

– Уймись, – осадил меня Олег. – Мы с тобою куклы в доме Серёги.

Но я рассердился до упрямства.

– В России – хорошие законы.

– Ух ты-ы, – огрызнулся Руденко. – Только они написаны не для нас.

– Вот-вот, – поддакнул ему Василь.

– Чего вот-вот? Попов нарушает условия труда. Есть четыре вида инструктажей, а он провёл с нами всего один.

Но Олег и Василь были правы в главном. Своё создание в мире я действительно не ценил и жил нараспашку. Любая напрасная грубость исходила от ядовитого духа. Бывало, я её облачал в красивые словеса, как ныне. Так обличают политиканы неугодных для них людей.

– Вы не любите Россию.

Это едва ли не самый важный расхожий аргумент, чтобы закончить споры на своей высоте и унизить противника ниже плинтуса.

– Я её действительно не люблю, – согласился Руденко. – Это – взаимное чувство. Россия в образе государства тоже меня не любит.

– Поэтому ты – предатель. Ты, как Бандера. Ты – внутренний враг.

Западенцы не слышали эти последние пустые фразы. Они уже ушли выживать на производство. Я глядел на своего приятеля по несчастью, готовый к новой брани.

– Саня, хватит ругаться, айда трудиться, – позвал Руденко.

– Иди… И работай за тарелку борща, а я в печали.

– Как хочешь…

– Мне нужны сапоги на тёплой подошве. Вчера почти разутый я не угодил инспектору по охране труда.

И Гопкалов, и Пашка, и Вовка Хватов, и Руденко, и даже сам Попов знали, что я немного поартачусь и стану позорно первым на кладке новых кирпичных стен для многоимущих. Хромая, они потащились за украинцами вслед, углубляя тропу на стройку, прессуя ногами снег для меня, не имевшего хороших ботинок.

Мелехесов привёз раствор. Он подъехал к бытовке и ворвался в неё вместе с клубами морозного пара. Лучшую половину раствора ему приказали отдать гостям, а к нам явиться в самую последнюю очередь для зачистки кузова самосвала. Но вышло наоборот. Я внёс поправку в приказ Попова.

– Казбек, отныне будет всё не так. Ты лучшую половину раствора отвозишь нам.

– Тогда обувайся и показывай, куда мне нужно подъехать.

– Я пока не знаю во что обуться. Обуюсь в ничто.

Казбек увидел мои разбитые полуботинки и сказал:

– Я дам тебе чуни и калоши.

Разжигая соревнование между бригадами, Серёга умело руководил. Он ежедневно подсчитывал объёмы выполненных работ, прикидывая нашу будущую зарплату, критиковал нас, хитрил. Бывало, рассказывал о положении дел на Нефтехиме, где возились его другие строители: кто из них напился в зюзю, кто спал до обеда, кто добирался на работу пешком. Серёга за это штрафовал. Якобы он готовил из этих денег премиальные суммы самым усердным и послушным. Платил ли Попов их на самом деле или нет, я не знаю, но чесал он языком о справедливости не хуже, чем деляги из Государственной думы. Впрочем, я усердно работал не от страха перед Серёгой, а в силу своей спортивной породы – метал кирпичи при кладке вперегонки.

Сливки раствора снимались с машины быстро. Его подвижная верхняя масса была мягкой, как пластилин, в ней отсутствовали камни. Работа начиналась сиюминутно, и пока украинцы, принимавшие остатки раствора после нас, скребли лопатами кузов, я успевал положить в стену около сотни кирпичей. Василию было хуже. Оставшийся в самосвале раствор быстро замерзал. Камни, осевшие на дно, мешали зачистке, и самое плохое было то, что замороженный раствор у Василя нуждался в подогреве. Это точило силы. Но я ненамного опережал противников по объёму выполненных работ. Наше главное преимущество было в том, что за час до обеда мы уже отогревались в бытовке, а украинцы всё ещё коченели и коченели – до самой последней минуты. Они поочерёдно носились до теплотрассы и разводили массу своего раствора водой, трусили его через панцирную сетку, выбирая лишние камни да льдинки, подогревали и поспешно месили. Чтобы раствор обратно не замёрз, около их приёмного ящика всегда горел костёрок, сложенный из порубленных старых досок.

Васька не вытерпел. Он отправился к Попову и попросил у него вмешаться в процесс раздачи раствора. Чтобы сливки хоть иногда доставались его бригаде. Серёга отругал меня за жадность, и я согласился на справедливость, да Мелехесов, узнавши про Васькины слёзы, их не одобрил. В свои времена Казбек много тюремничал. Он не любил людей, искавших помощи от начальства. Бывало, что с утреца, минуя бытовку, водитель проезжал на объект и, не дожидаясь пособников, приподымал немного кузов самосвала и наполнял наши ящики до верху самостоятельно. Попов не орал на Казбека. Блатные татуировки шофёра имели вес.

Турки жили в большом шатре, разбитом около фабрики. В город они не отлучались, потому что были подневольными людьми, задолжавшими в своём государстве какие-то ценности. Они не ведали нашего языка, наших порядков, традиций. Не знали бедняги, куда бежать от надзора, где приютиться от напастей. Для питания им привозили зерно. Его хранили в старых холщовых мешках и охраняли. Люди кормились жидкими кашами без всякой надежды на христианство. Мы ели намного лучше, чем турки. Ежедневно, ближе к двенадцати, за нами приезжал служебный автобус и отвозил в столовку. Серёга стоял около кассы и наблюдал, чтобы мы не воровали выпечку и салаты.

Прошла уже неделя, когда разбился турецкий плотник. Его похоронили в сугробе, да хищные звери отрыли труп. Учуяв их работу, собаки подняли вой. Попов приказал водителю автобуса отвезти нас на это место после обеда как на экскурсию. Из-за ленточки, ограждавшей находку, было видно рваный холщовый мешок и мёртвое тело в нём, окаменевшее от морозов, обглоданное зубами животных.

– Ты видишь этого человека? – спросил Серёга.

Он не орал, как обычно, не кипятился. Он скорбел.

– Вижу, – ответил я.

– Это тебе – второй инструктаж по технике безопасности.

Я догадался, что кто-то ему донёс о разговоре в бытовке, где мы едва не подрались с Олегом из-за законов. Василий Клима крестился. Крестились его родные братья, снявши шапки. Крестились Руденко и Попов. Я тоже крестился.

– Сейчас мы поедем на кладбище рыть ему могилу, – сказал Серёга. – Мы похороним этого человека в гробу. По-христиански.