Осенью ремонтировали погреб. Он был накатан из брёвен в отдалённые времена и на сегодня, как промокашка, раскис от влаги и прогнил, – в округе лежали заболоченные озёра. Хозяйство, где мы возились, находилось в глубоком лесу. Дорога в него вела ненадёжная, но, буксуя, машины всё-таки доезжали. К этому одинокому поселению наш председатель Серёга Геннадьевич Попов имел неподдельный интерес, поскольку люди, проживающие в нём, добывали кедровые орешки, клюкву и рыбу; солили и сушили грибы, имеющие спрос у горожан. Попов завёз на подворье полнотелые кирпичи и дал мне задание за выходные дряхлые стены погреба разобрать и выложить вместо них современные – вечные. По замыслу нанимателей, будущая каменная постройка снаружи и внизу должна была иметь изоляцию от грунтовой воды. Для этого наш заказчик купил большие рулоны полиэтиленовой плёнки. В награду за выполнение работы он пообещал по «пятихатке». В конце того ужасного века это были значительные деньги для нас – для бездомных прохожих или пройдох, которых успешные в жизни люди и доныне величают бичами, чтобы унизить более, чем мы есть на самом деле. К тому же это была неписаная шабашка – «живые» деньги из рук постороннего человека. На основных производствах зарплата не выдавались уже полгода. Вместо неё нам предлагали старые крупы да неликвиды заводских магазинов.

Казалось бы, выложить маленькую каменную клетушку площадью три на четыре и высотою два с половиной метра несложно, да вышла накладка. Вскрыли ветхую крышу. Внизу под ногами в погребе лежала липкая грязь. Когда разобрали от брёвен первую деревянную стенку, земля, что была за нею, осыпалась, и около часа я совковой лопатой выкидывал её излишки на верхнюю бровку. Это было непросто. Потом я кое-как приспособил под ноги полиэтилен и, стоя на четвереньках, проложил первые камни. Олег Руденко, мой доныне незнакомый напарник, замешивал раствор и всячески помогал, осторожно разбирая накаты соседних стенок, в избежание новых обвалов. Прошло полдня, а дело у нас почти не продвинулось.

Дед ли он или прадед, может быть даже прапрадед, к нам подошёл высокий старик от роду сто лет и стал пособничать. Из досок он устроил жёлоб. Кирпичи покатились в яму, не отвлекая от выполнения кладки. Внизу Олег их раскладывал мне под руки. Работа пошла бойчей. Появилась дворняга. Такая же старая, как и пращур, немного похожая на колли. Из всклоченной собачьей шерсти торчали сухие жёлтые листья да колючки чертополоха, словно без дела псина где-то долго валялась в предчувствии скорых холодов, прощаясь с последними ласковыми днями октября. Руденко захотел подняться было из ямы, чтобы пойти помочиться, да дворняга тут же насторожилась и зарычала, не выпуская его наверх, точно пленника. Для неё мы были поднадзорными гостями третьего сорта.

По ходу дела с лица я смахивал обильный пот и отгонял мошкару. Она влетала в нос, прилипала к глазам, жужжала в ушах, мешала дышать и жить. Когда неразобранной оставалась одна последняя стенка этого мокрого подполья, наш подмогала принёс огромный лом. Мы не обратили внимания, как он, желая расшатать прочно уложенное верхнее бревно, подналёг на этот всемогущий железный прут и шевельнул им. Успешно. Не только одно бревно, вся стенка покачнулась и упала на меня. Я оказался прижатым к земле без возможности приподняться. Олежек увернулся, отпрыгнул. Тут же моё лицо облепила жадная мошкара. Я вдыхал её, кашлял, сплёвывал, – першило горло; я хлопал глазами; руки, чтобы отмахнуться от гнуса, были придавлены, бессильны. Старик наверху завыл, осознавши свою оплошность, принёс верёвку. Спасали бегло. Бревно за бревном Руденко разбирал завал, а вековой сторожило вытягивал остатки старой стены из ямы, кряхтел и даже, похоже, плакал от напряжения. Собака деловито вертела хвостом, хрипло лаяла, призывая кого-то на помощь издалека, да напрасно. Меня откопали, отряхнули, размяли, умыли, дали напиться. После этого мы на пару с Олежкой опять выкидывали подножную землю наверх, и к вечеру мне удалось прогнать по периметру будущего погреба всего лишь пять или шесть кирпичных рядков – немного.

Хозяином этого подворья был пожилой мужчина под шестьдесят – внук старика. Он занимал какую-то важную должность на Нефтехиме. Виза, поставленная им в торговых бумажках, имела вес, и Серёга Геннадьевич ходил перед ним приниженно, стараясь заранее угадать все его мысли. Он обращался к нему по имени и отчеству – Пётр Степанович. Того же требовал от меня, – я общался бесцеремонно с любыми людьми. Наши владыки приехали ближе к ночи. Они скептически оценили проделанную работу.

– Ты, Сашка, сегодня не шевелился, – отчитал председатель. – Если завтра вы не закончите кладку, то останетесь здесь в понедельник – на третий день, но помните, что прогул по месту главной работы стоит пятьсот рублей. После второго прогула я вас уволю навсегда без всякой зарплаты. Жить вы пойдёте на мусорную свалку. Мне такие растяпы в кооперативе не нужны.

Я попытался оправдаться.

– Мы не жрамши, Серёга Геннадьевич, к тому же задержка вышла.

Я жестами показал на разбросанные брёвна, на кучи сырой земли, лежавшей около ямы, на старика, понуро сидевшего на лавочке, на своё искусанное мошками лицо, добавил, что случился обвал, показал синяки на теле, и Серёга взбеленился. Слюна из него полетела с треском и свистом, как вода из закипевшего чайника.

– Как вы посмели заставить столетнего дедушку взять в руки лом?!

– Да мы молчали, он сам того захотел.

– Этот старик – герой, – орал Серёга. – Он воевал под Сталинградом.

Глухой человек этой брани не слышал, но по губам кричавшего председателя догадался, что ругают меня напрасно. Он подошёл к своему внуку и начал поспешно объясняться. Да не словами, а досадными высокими звуками, непонятными посторонним. Серёга Геннадьевич тут же насторожился и вкрадчиво спросил у заказчика:

– Что он вам сейчас доложил, Пётр Степанович? Я их сегодня уволю. Ей-богу, я их сгною на производстве бутадиена. Я их отдам на растерзание нашим бандитам.

– Не стоит, – важно ответил хозяин дома. – Ты, Серёжа, к ним несправедлив. – Потом обратился ко мне: – Сейчас приедет моя старшая дочка, она накормит. И останется с вами до послезавтра. У неё – выходные.

Мне стало неудобно, что поплакался и наклянчил домашней пищи.

– Я разве про это, Пётр Степанович?

– Ты перед мною ни в чём не виноват, напротив, это мы тебе должны… Мой дедушка не был в Сталинграде. В сорок четвёртом он провинился перед ротой. Дедушке было уже под пятьдесят. В тот далёкий день он вёз в окопы пшённую кашу, когда немецкие танкисты прорвали линию фронта. Лошадь у дедушки убили. Спасаясь от врагов, он бросил свою полевую кухню на произвол и спрятался в овраге. Дедушка был тогда один и не защитил солдатскую пищу с винтовкой наперевес. С тех пор по всякому поводу и без него старик стыдится всех своих недочётов. Уже потом, воюя в штрафбате, он заработал орден Славы, после штрафбата – ещё один, и ещё… Дедушка – полный кавалер. Сейчас он мне признался, что ты сегодня едва не погиб из-за его ошибки.

– Да-а, я бы, пожалуй, не выбрался один из-под завала. Они меня спасли, – я показал рукою на товарищей по несчастью.

– Тридцать лет уже прошло, как он оглох… Вначале что-то кричал доступно и раздельно, да речь его уже давно изменилась до плача. Только мы его понимаем. Я и моя старшая дочка. Ты, Саня, не серчай.

И жену старик пережил, и двух сыновей. Иные его семейники разъехались по стране и доживали, уже не поднимаясь с постелей, в местах, где постоянно чадили заводы и машины.

– Я ему говорил, что в городе – магазины, врачи, культурные люди, которые будут его почитать и лечить за ордена и медали, заработанные на фронте, а он – упёртый. В этом лесу, говорит, пуповина нашего рода, отсюда сила, – признался Пётр Степанович. – На его столетие я пообещал отремонтировать ему погреб и обложить избушку кирпичами. Дедушка долго с этим не соглашался. «Я скоро умру, – талдычил он, – а вам оно не нужно – моё хозяйство. Это дорого и напрасно». Но у потомков есть долги за продолжение рода, несмотря на всю порою очевидную бессмысленность этих долгов, и торги в такие минуты неуместны. Я оплачу твою работу, Саня, за погреб, как обещал – по пятьсот.

Приехала Вера, дочка Петра, правнучка столетнего человека, с нею прибыли трое ребятишек – праправнуки. Женщина растопила печку. Приготовила ужин. Затеяла стирку. Попов умчался на Нефтехим. Мы ночевали, лёжа на полу под ворохом старых одеялок. Мерцала печка. За нею шумели дети. Собака лежала возле порога, высунув до пола язык. Она охраняла мир от нашего побега. А было ли куда бежать? Гранитный старик сидел на койке, как монумент, не смея пошевелиться.

– Мне плохо, – признался он внучке.

Вера Петровна достала мази и, вздыхая, стала его лечить, анестезируя больные места на спине, на шее, на коже.

– Я же тебя просила не браться за погреб, – щебетала она.

– Им было трудно, Верочка, и я решился на помощь.

Он был лишён амбиций, присущих нынешним воротилам, имеющим деньги и силу, связанную с ними, – большой человек, поднявший к жизни целое племя, его главарь. На стенках избушки висели старые фотографии родных. Казалось, только крикни о помощи, и выйдут они из рамок, сворачивать горы. С этими мыслями я заснул, а таёжный исполин бесшумно томился от болей, чтобы мне не мешать, планируя наше завтра.

Утром было много возни. Гремела посуда. По телеку шла бессовестная кинушка про бандитов. Её герои стреляли в поиске украденных денег и унижали более слабых. Под этот хозяйственный шумок я облачился в постиранную одежду и отправился к месту кладки. Двое мальцов, надевши на ладони наши верхонки, спускали в яму кирпичи. К этому времени на подворье появились новые детишки. Они прошагали пешими через лес из города, попутно собирая грибы и чагу. В одном из пакетов я узнал мухоморы. Вера Петровна, наша хозяюшка, рассказала, что это – лекарство для суставов.

– Из них я готовлю растирку для тела, – объяснила она.

Новоприбывшие мальчуганы схватили испечённые пышки и разбежались. Одни из них отправились проверять заброшенные в озеро рыболовные снасти, другие пошли собирать валежник. Третьи, что были постарше, вместе с дедом топили баню и кололи дрова. Когда наш Серёга Геннадьевич Попов подвёз новые кирпичи, эти же самые подростки их разгрузили, не отвлекая меня от выполнения кладки, и до обеда я сложил половину погреба. Потом из разобранных нами старых досок и брёвен мы с Олегом колотили подмостки. В сумерках готовое подполье под электрическим светом выглядело вполне товарным и важным. Я уложился в положенные два дня.

– Отдай мне Сашку на пару недель, – предложил Пётр Степанович Попову. – Он облицует избушку.

– Я оставлю тебе Олега, а послезавтра на кирпичном заводе выпрошу жирной глины, и помимо этой плёнки мы с тобою устроим около погреба глиняный замок. Руденко справится с этим заданием не хуже Сашки.

– Ты меня неправильно понял, Сергей Геннадьевич. Сашка мне нужен для того, чтобы обложить кирпичами старый дедушкин дом. Я бы ему платил по триста, даже по четыреста наличными ежедневно…

– Я правильно понял, Пётр Степанович, я тоже ему плачу по триста, но безналом, чтобы от счастья этот народный умелец не нализался. И помимо того, я даю ему суточные талоны на пропитание, иначе он сдохнет на Нефтехиме от истощения, а также я оплачиваю этому бестолковому детине его общагу и «крышу» местных авторитетов.

– Я бы с ними договорился один раз и навсегда.

– Я знаю, что ты бы с ними договорился, – согласился Попов, – но Сашку я всё равно тебе не отдам, а если он уйдёт самостоятельно, пленившись лёгкой наживой, то ко мне ему обратной дороги уже не будет. Слово Попова – твёрдое слово. Этот Сашка станет жить на мусорной свалке в балагане с помоечными людьми и голодать до самой смерти.

Последнее было сказано для меня. У председателя хранилась моя трудовая книжка и паспорт. В его шарашке я выполнял работы по договору и был закрепощён, как огнеупорщик с учётом тёплого стажа.

– Впрочем, я, Пётр Степанович, тебе, конечно же, помогу. Где-то через неделю ко мне приедут люди из Украины. Ты с ними уже немного знаком – четыре брата.

– Это те самые хохлы, которые утепляли трубы в мою контору?

– Да-а, это они.

– Я тогда им отдал хорошие деньги.

– Василь Клима у них самый старший: он и спец, и жнец, и на дуде игрец. Не хуже Сашки выкладывает всякие стены и поребрики, хоть и пузатый с виду – живое сало, живот у него всегда в растворе. Но Сашка – огнеупорщик, а этот человек – западенец из деревни. Он такие работы, как Сашка, на производстве никогда не выполнял. Сегодня я подписал договор на футеровки резервуаров, завтра мне нужен будет специалист, а не колхозник. Вот после Нового года, Пётр Степанович, и он, и Василь, и все мы вместе отправимся на строительство новой кожевенной фабрики – за Нефтехим. Это российско-турецкая совместная стройка. Там очень много кирпичной кладки. А пока надёжной работы для украинцев у меня ещё нет, и я отдаю их в твоё хозяйство.

– Значит договорились.

Они ударили по рукам.

– Ты меня извини, Пётр Степанович. Но дам я один совет, – сказал в назидание Попов. – Этих украинцев ты не балуй так, как Сашку. Ваське плати по двести, он этого стоит, а другим его собратьям – по сто. Олег у тебя бесплатно. Это – мой человек. Он будет честно работать даже за тарелку борща.

Как будто разглядывали зубы… Вне дома, без племени, без денег – мы были нужны им, как тяглая сила.