Больничка находилась в усадьбе, обустроенной под русскую старину. Для пользы народа её отжали у богатеев, удравших за рубеж от пролетарской диктатуры в двадцатые годы. Главное переднее здание архитектурного комплекса имело два этажа и жилую мансарду. На первом находились лечебные кабинеты, кухня и душевые, выше – палаты для больных. Рядовые солдаты бедовали вшестером, а хворые прапора да мелкие офицеры ютились по двое или по трое. В люксе, обустроенном в мансарде, томился бесноватый полковник, наживший себе заразу лёгких ещё во времена войны в Афганистане от дыма конопли.

Возле больницы стояла маленькая часовня. Тут же – столярка. За нею имелся подземный ледник, где изучали тела умерших. Около усадьбы тянулся высокий сквозной забор из металлических прутьев. Далее, у присыпанной снегом речки, громоздился смешанный лес.

Двое рабочих, особо не напрягаясь, колотили гробы для будущих похорон. Помирали не только больные туберкулёзом, но и люди, проживавшие в округе. Избытка в «деревянных костюмах» не наблюдалось. Кладбище находилось на половине пути от больницы в посёлок. Почти ежедневно долетали до слуха плачи и причитания осиротевших людей. В столярке имелась лишняя водка. Скорбящие возле кладбища бедолаги её покупали для поминок, а имущие пациенты, живущие при больнице, выпивали от скуки по ночам. Сроки лечения лёгких были великими: по четыре, по восемь месяцев кряду, по году. Время казалось долгим.

Доктор Валерку не обнадёжил:

– Твоя болячка, Руденко, очень сложная. Я даже ума не приложу, как она могла появиться в груди у такого богатыря.

Не отрываясь, он буравил глазами нового пациента.

– Я был в плену, – признался Валера. – Меня избивали плетью и отмывали от крови из вонючего шланга. В темнице было сыро и грязно.

Он отвечал неохотно, немногословно.

– И не кормили? – подметил врач.

– Да… Меня, как следует, не кормили. Чулан – это не санаторий. Я голодал.

– Теперь ты будешь питаться в полную меру – четыре раза в день. Но зубы твои, я вижу, ни к чёрту.

– Меня излечат?

Врач осторожно ответил:

– Зубы твои излечат, но чахотку – не знаю… Надейся, Руденко, поможет Бог. Ты только не кури и не бухай. Не бери пример с оборзевших командиров.

Телевизор плевался новостями, как пулемёт. Однажды вечером, было поздно, хотелось спать, наблюдая реалии далёкой войны, Валерка узнал Руслана. Его отряд разгромил колонну боевых автомашин. Руслан глумился, как победитель, над людьми, стоявшими на коленях. Когда-то он также изгалялся над Алимом – ядовито, жестоко, пуская кровь.

– Мы помогаем разбить Россию американцам, – ухмылялся Руслан.

Эта хроника обличала жестокость врагов. Полковник, вершивший в эту минуту у телевизора, разгневался.

– Надо немедленно вывести все наши войска из Чечни и сбросить на Грозный лучшую атомную бомбу. Пускай передохнут все до последнего вайнаха. Те же, которые уцелеют, станут смиренными, как ягнята.

– Там дети, – удивился Валерка. – Рядом с чеченцами живут кабардинцы и дагестанцы. Они добры и послушны России, но пострадают ни за что.

– Тебе их жалко? – заорал пьяный полковник. – Да я таких как ты, рядовой, мочил в сортирах Афганистана. Вон отсюда…

Загулявшие прапора и мелкие офицеры, сидевшие рядом с полковником, развеселились. Сами они никогда нигде не нюхали пороху и свои болячки нажили на «северах», как бездомные бродяги – по-честному пропивая полярные денежные надбавки. Эти послушные конформисты оценили браваду святого афганца на «пять» и были согласны на ядерный удар.

Словно главный участок фронта, всю ночь кипятился в больничном фойе телеэкран. Чахлые патриоты не устояли в «священной» войне. Они покинули диваны и отступили на новые, более мягкие и надёжные рубежи – в палаты стационара. То справа, то слева слышался их героический хрип и храп, не наносящий никакого урона внешним и внутренним врагам. Только один полковник, не сдаваясь, стрелял глазами в цель – по паскудной рекламе благополучий. Когда от холода Валерка поднялся и двинулся в туалет, шаркая тапочками по полу, полковник осипло кликнул:

– Солдат! Ты слышишь меня, солдат?..

– Чего тебе надобно, вешалка для наград?

– Посиди со мною, солдат, поговорим.

– Когда-нибудь я послушаю твои пустые речи, вояка, но не сейчас.

– Я был повсюду жестоким и подлым командиром. А ты, солдат, в плену не озлобился, ты – стоек.

Это покаяние было уместным. Великий воитель помер утром от безнадёжных новостей. Его призывы к атомной войне оказались напрасными. Тело героя на одеяле стащили в ледник. Сняли мерку для гроба. Руденко вошёл в столярку. В помещении благостно пахло лесом. Среди отходов древесины солдат увидел чурбак, немного похожий на человеческую фигуру. В начальной школе на уроках труда мальчишка занимался резьбой по дереву, но ресурсы для успешного творчества были малы, и времени для фантазий не хватало. Детские потуги на скорую руку оказались никчемными. В душе занятие с деревом надолго не прижилось.

Сегодня в мире малой остался один. Недавно он узнал о мамкиной смерти и долго плакал. От многих страданий душа опустела. Обиды терзали сердце, лёгкие почернели от горя. Но желание созидать нахлынуло в эту полую нишу, как панацея от злой судьбы. Так заполняется вакуум. Стремительная болячка, до этого поедавшая человеческую плоть, споткнулась. Из грязного чурбака Руденко вырубил светлую куклу. Это была Аниса. Как в жизни, она стояла, сложивши в молитве перед собою ладони, и, казалось, тихо чирикала, подглядывая в Священную книгу, лежавшую перед ней.

– Ты это брось, – приказали в палате. – Не скорби понапрасну… Будь твёрдым, как кремень. Сколько твоей девчонке сегодня лет?

– Семь или восемь, – ответил Руденко.

– До девяти её не тронут, а потом отдадут кому-то в жёны на потребление.

– Разве такое возможно? Она же ещё ребёнок?

– И даже не спросят у неё никакого согласия на брак.

Настырный говорило, соблюдая приличия, досказал:

– Я вижу, что ты, Руденко, свалился в негатив. Я ведь брякнул нечаянно, не подумав, ты на меня за это не сердись. Но в горах действительно такие законы.

Сопротивляясь обидам, Валерка вырезал другие игрушки: себя в кичмане – на шее трос, рядом корыто; Рояна с плёткой; Петруху-нарасхват, живущего для угождения более сильным; Святого Алима, державшего скальпель над почерневшими ранами моджахедов; Булата – честного фельдшера и книгу, простреленную пулей. Все они стали частями одной большой композиции: «Плен». Но отдельной и самой страшной стала голова Тагира с его бездушными глазами, со всклоченной бородой. Рот у скульптуры был распахнут, виднелись оскаленные мелкие зубы, язык. Нож, положенный около горла, подчёркивал жуткую смерть старого абрека. Впрочем, саму отрубленную голову наяву Валерка не видел. Её унёс с собою Асад.

Прошло полгода. Во время осмотра врач спросил у Валеры:

– В чем счастье, солдат? И тут же продолжил, не дожидаясь ответа пациента: – Оно в востребованности.

– В семье или как?

– Не только… Возьми бомжа. Да-а… у него ни дома, ни работы. Но есть щенок. И он приносит ему вечером кусочек мягкого хлеба. Пёс благодарен за эту заботу. Банально?.. Или творческий человек, такой вот, как ты, создавший что-то новое, интересное. Разве не счастлив он в такую минуту?

Доктор разговаривал с собою. Валерка молчал, предчувствуя радость.

– Ты знаешь, Валера, я заметил, что чахотка боится счастья… Ты, Валера, один из тысячи человек, кому по-настоящему повезло. Я вчера увидел твои последние результаты флюорографии, и болячка в них не отразилась. Отныне, Валера, ты – здоровый человек. Я тоже счастлив, ведь я оказался востребован, как врач…