Знобило. Кропило. Дуло…

В этот ненастный летний день Валерка вернулся с воинской службы. Пассажирский состав, в котором он добирался с Кавказа, у вокзала долго не задержался – умчался в Челябинск. На перроне Руденко остался один…

Как прежде дымили промышленные трубы. Над ними летние тучи заслоном предохраняли голубизну вышестоящего неба от красно-коричневого шлама сталеплавильного процесса, умело прибивая к земле крупою дождя витавшие в округе хлопья мелкой слюды, графита, кремнистую пыль. Она – вредна, она в избытке в любой металлургии. На пристанционных путях торчали товарники, загруженные сырьём. За ними маячил цех, в котором два года тому назад Валерка ремонтировал мартеновские печи. Оттуда навстречу солдату, словно приветствие, раздался промышленный взрыв. Возможно, что малая толика воды просочилась через печные конструкции и попала в расплавленную сталь. Или подручный не просушил металлолом. В такие минуты повсюду громко орут: «Срываем план… Давай, давай… За нашу славу и зарплату», – но забывают о безопасности. Тогда в разбитые окна промышленных фонарей наружу вырывается аварийный едкий дым и стремится туда же – в небо.

«На этом свете Аниса меня отмолит от горя, а что на том? – подумал Руденко и честно признался: – Мне уготовлен вечный огонь небесной металлургии за неверие в Бога».

Про явление ада Валерка неоднократно слышал от правоверных мусульман, читал у Данте.

«Разве не ад – моя прожарка в печах на этом свете, мой долгий мучительный плен и вчерашний туберкулёз? Не ёмко ли в малой жизни? Отпустят ли кафиру толику рая за эти страдания? День ли за день или подолее? Для Аллаха это – пустяк, и вечность от этого короче не станет. Ад не истлеет, не пропадёт. Но в раю я на минутку увижу пресное море и напьюсь чистейшей воды. При этом меня не тронут ни словом, ни плетью – помажут целебной мазью раны, что больше года ноют на всякую непогоду. В раю в округе – смородина и вишня».

Размеров парадной одежды в каптёрке не оказалось. На скорую руку солдату подогнали нетронутый офицерский сюртук от самого высокого и старого прапора на Кавказе. К нему присобачили пустые погоны рядового. Нахлобучили фуражку с околышем. Сказали: «Езжай, Валера. Прощай… Не возвращайся». Отдали «дембельские» бумаги, копейки, и вот Руденко прикатился в любимый город. Вдыхая утреннюю свежесть, пешим ходом он направился домой. Первые работяги стояли на остановках в ожидании трамваев, не обращая внимания на мешковатого солдата, не разукрашенного значками отличий.

У детского садика Валерка остановился. Карапузы, как и прежде, были капризны. С ними сердито прощались их озабоченные дневными делами мамашки, убеждая в необходимости остаться на попечении у нянек. «Не так ли я, задолжавший стране своё избыточное здоровье, два года тому назад оказался в подчинении у безалаберных командиров, не доглядевших мою беду, мой горький, солёно-кровавый плен?.. И пугливо ожидал, что меня убьют в любую минуту».

Чернело старое пианино, покрытое капельками дождя. Рядом лежали сумки с гирями. Он их оставил перед уходом на воинскую службу после прощального концерта. Немногие ребятишки помнили чудесного школьного акробата дядю Валеру и Лену-певицу. Два года тому назад эти ребятишки приходили в поднадзорную младшую группу и робко хлопали в ладошки артистам. И верещали, словно гусята. Теперь они повзрослели, окрепли голосами, покликали воспиталку. Им захотелось увидеть новый концерт.

– Юля Сергеевна! Дядя Валера вернулся с войны.

Пострелята окружили Руденко.

– Это правда, что ты – циркач? – лепетали те из них, кто раньше его не знал, но был уже наслышан про чудеса.

Самые бойкие хватались за солдатскую форму.

– Где твои медали, дядя Валера?

– А ты кого-нибудь убил?

– А Лена придёт?

– А Лена сыграет на пианино?

– А Лена споёт про цирк?

Это были самые трезвые вопросы на белом свете.

Юлия Сергеевна испуганно глазела на великана, поседевшего в двадцать лет. Другие демобилизованные солдаты в её памяти были румяны, красивы, черны, игривы, а этот недавний богатырь высох, как надломленная ветка, стал окопного цвета. Для него не хотелось улыбаться.

– Дети, пора на завтрак, – позвала она. – Дядя Валера сейчас заберёт свои железные игрушки и уйдёт отсюда. Тёти Лены больше не будет, сегодня буду я.

Все, размахивая руками, послушно убежали за воспиталкой. Только один мальчонка остался стоять на месте. Он увидел рубцы на щеках у солдата. В них появились слёзы.

– Там было страшно, дядя Валера?

– С чего ты взял?

– Ты плачешь.

– Это – капли дождя. Солдаты не плачут.

Мужчины в мире появляются для смерти на войне, а женщины необходимы для рождения новых солдат. Все они вместе управляются ненасытными вожаками, очень далёкими от окопов переднего края.

– Неправда, дядя Валера. Дождя уже нет.

– И в самом деле… Повсюду – зелено и цветы.

Около года вши да чахотка тянули из тела воду. Во время плена и даже после него он плакал бесслёзно, жидкости в организме для этого не хватало, хотелось пить. Жажда была мучительной, долгой.

«Если я сегодня плачу по-настоящему, весь в слезах, значит, мне стало лучше», – догадался Руденко и вытер щёки.

Дома, в квартире, повсюду лежала пыль. Задёрнутые гардины, душно, темно. Без рук завяли комнатные цветы. Под ними, как хворост, валялись осыпанные листочки. Лишь одна пластиковая ёлочка напоминала о хорошем, о добром. Символическая звезда украшала её верхушку. Но неосвещённые шары висели мертвецки: не мерцали, не шевелились. Табуреты и стулья стояли, как в день похорон. На тумбочке находился мамкин портрет. Чёрная ленточка подрезала уголок её фотографии. Возле двери, ведущей на балкон, как большая игрушка, стоял последний в России «Ковровец» – кроссовый мотоцикл, запрятанный Валеркой когда-то в подвале от стыда за растрату денег, которые нужнее были для выживания в мире расплодившихся негодяев, где подолгу не выдавали зарплаты, где цены на пищу беспощадно росли – ниже плинтуса опуская законопослушных. На бензобаке лежала сухая тряпка. Словно ребёнка, Вера Ивановна ласкала железную махину, любимую сыном. Рядом с его мотоциклом стояла её инвалидная коляска – важный предмет заботы государства о покалеченных, о безногих. Валерка попытался представить, как одинокая безногая мамка перемещалась из кровати в эту коляску, чтобы добраться на кухню и смочить эту тряпку. Как можно прожить калеке без душа, без ванны, без туалета? Не догадался… В мусорной корзинке находились пустые капсулы от инъекций, старые разовые шприцы, чёрные от крови тампоны. На столике около койки лежали тюбики с мазями, с ними таблетки, недопитая бутылка минеральной воды и письма. В отдельной стопке были немногие наивности от него – те самые радужные детские сочинения про дружественных вайнахов, написанные до плена. В другой, их было очень много, сухие отписки из бессердечных администраций, где, будучи ходячей, его мамка обивала пороги с требованиями найти и вернуть своего ребёнка, пропавшего без вести на Кавказе. Одна государственная бумага была раскрыта: «Уважаемая Вера Ивановна! …при наличии решения суда статус „пропавшего“ или „отсутствующего“ солдата возлагает на государство ответственность за его пропажу. Но признать солдата безвестно отсутствующим суд может только по истечении года после последних известий о человеке». Как удар матадора, как осколок гранаты, эта «металлическая» отписка пришлась в материнское сердце, надорванное войной.