Светало…

Новая водовозка болотного цвета остановилась около помятой серой «таблетки», нелепо стоявшей на повороте федеральной трассы Ростов – Баку. Передние окна у машины были разбиты. На обочине лежал долговязый водило в поношенном бушлате. Его седые космы волновались от ветра, словно ковыль. Брюки были измяты, рваны. Ботинки просили каши. Из обувки наружу торчали тряпочные обмотки, светились голые пальцы да ногти на них, загнутые как у хищного зверя – длинные, пожелтевшие от грибковой заразы.

– Я частенько видел эту машину раньше, – подметил начальник продовольственной службы. Сам он повсюду мотался как экспедитор.

– Вся дорога нынче обледенела, – отозвался его шофёр. – Это – лихач, а не водитель, он врезался в ограждение магистрали.

Младший сержант Равиль Ахметшин очень гордился своими успехами на дорогах. Все машины были ему послушны. Недавно Равиль получил желанную водовозку вместо Руденко, без вести пропавшего весной. Собеседники спешились.

– Вроде бы жмур, – произнёс Ахметшин.

Они заглянули внутрь «таблетки».

– Жмур, – согласился напарник. – Причём не один. Тут их – полный катафалк.

В салоне лежали трупы врачей.

– Вот этот, кажется, даже наш – армейский.

Из-под халата у Алима виднелся офицерский костюм.

– Мухамедзянов, – вскрикнул Равиль. – Вот это – встреча… И деда я тоже знаю – Булат. Он из той, вон, деревни, откуда мы таскали чистую воду.

– Я вижу жареную кровь, – начпрод осторожно потрогал рану Алима. – Это – огнестрел, товарищ сержант. Его убили из пистолета. Почти в упор. И у того, у седого, который валяется снаружи, тоже есть прорехи от пуль, как у Саида, но только свежей крови на одежде я не заметил…

Равиль стремительно бросился к человеку, лежавшему на асфальте.

– Товарищ лейтенант, товарищ начпрод, это же – Руденко. Я его сразу не признал. Он и эти самые доктора пропали в мае. Вы тогда были ещё в училище и про этот случай не знаете ничего.

Ахметшин присел на корточки и приподнял Валеркину голову ладонями.

– Он – горячий…

– Такой огромный. Давай-ка вместе его затянем в нашу кабину, и гони-ка, младший сержант, обратно в часть.

В медпункте Руденко раздели, осмотрели его лохмотья. В нижней одёжке кишели вши. В карманах нашли конфеты без фантиков и детскую куколку в чёрном платье, поцарапанную войной. За подкладкой в бушлате лежала прострелянная арабская книга.

– Сожгите всю эту рвань, – распорядился старший медбрат. – Проводите солдата в баню. Подстригите его, побрейте, отмойте. Смените ему бельё. Да положите на койку – высыпаться.

Будучи голым, Валерка слушал своих заботливых нянек да всё чесался, сдирая кожу с искусанного вшами тела, ломал ногтями струпья от старых плёточных ран, нанесённых Рояном.

– А книгу, а куклу, а грязные конфеты? – спросил Ахметшин. – Их тоже отправить в печку?

Руденко дёрнулся за Кораном.

– Я тебе его не отдам. Это – добрая память.

Медбрат расхохотался.

– Куклу его отмойте. Книгу посыпьте дустом для дезинфекции. Конфеты отдайте на обед ишаку.

– Яшке что ли? – удивился Руденко. – А как вы его нашли?

– Мы, Валера, его не искали. Он появился через день или два после вашей пропажи.

– Сам появился?

– А что такого? – ответил старший медбрат. – Как все на свете кошки, как птицы, как ты, Валера, ишак стремился домой.

– Это вы меня подобрали, не испугались моей заразы. Могли бы бросить.

– Нет, Валера, это не мы тебя подобрали. Тебя повсюду искал комбат.

Валерка заплакал.

– Мне стыдно. Когда я чалился в плену, после ежедневных побоев ко мне приходили девочка и кошка. Девочка была маленькая, а кошка её была большая – взрослая кошка. Она отпугивала крыс. Однажды девочка оставила мне коробку рафинада. Как собака… Я действительно жил как собака… Я лизал этот сахар языком, хватал его губами и грыз на уцелевших зубах. Я торопился, я задыхался. Кошка спокойно лежала со мною рядом и грела меня, равнодушная к наслаждению. Мне очень хотелось, чтобы она тоже хрустела сахаром на пару со мною – по-братски. Так, как наш ишак весною хрустел сухарями. Он бы не отказался от сахара.

– Не плачь, Валера. Больше не будет плена.

– Отдайте мои конфеты ишаку. Прежде помойте, протрите их от грязи. В достоинстве мы равны: и люди, доведённые до состояния животных, и животные, очеловеченные людьми.

В бане, согнувшись, словно вопросительный знак, кожа да кости, высокий обнажённый дистрофик поливал из ковшика своё полгода немытое тело тёплой водою, отогреваясь после долгой неволи.

Назавтра в палату зашёл комбат.

– Мамка твоя писала повсюду жалобы, товарищ Руденко, звонила в политотделы, ходила по всем инстанциям, просила тебя вернуть. Вначале живого, потом любого. Мы повсюду тебя искали. Поверь… В той самой деревне я лично опросил всех проживающих в ней вайнахов. Они, как и прежде, получают от нас в подмогу лекарства и бинты.

– Письма какие мне были, товарищ майор?

– Из дома что ли?.. Были, Валера, были… Конечно же было немало писем. Мы их отправили обратно.

Комбат недосказал, что мамки у парня в живых больше нет. Вера Ивановна Руденко померла. Вначале ей ампутировали ноги. В последние дни жизни женщине кололи морфин. Она общалась с любимым сыном во снах, не обивая пороги военкоматов.

Как-то за дверью палаты раздался знакомый голос. В больничке объявился Петруха-нарасхват. Валерка стремительно поднялся с кровати. В кальсонах, не наряжаясь в верхние тряпки, Руденко устремился на встречу с подлым человеком. Лекарства, обещанные майором, Петруха держал в руках и уже любезно прощался с врачами. Валерка ворвался в ординаторскую без стука. Он развернул курьера к себе лицом.

– Где Аниса, Мухтар?

Бывший палач перепугался.

– Я про это точно не знаю… Прости, Валера. Аниса куда-то ушла, наверное, в старую башню к своим далёким родным, но она живая… Тагира убили азербайджанцы.

– Я видел Тагира. Ему оторвали голову.

– Но тебе я, Валера, всё-таки помогал, не губи меня понапрасну. Я же – свой. Я же – русский.

Руденко схватил Петруху за грудки и оттолкнул его – грубо, от сердца.

– Ты – русский, Мухтар. Ты – самый русский на белом свете. Это ведь ты нашептал Руслану про овраг. Это из-за тебя мы оказались в плену у Дамира. Мои друзья Алим и Булат погибли по сути в рабстве, но как честные люди, а я полгода жил на коленях. Вы с Рояном на пару каждый день меня стегали до полусмерти.

– Я не стегал, неправда, я тебя отмывал от крови и прятал в нишу. Я помогал.

После встряски бушлат у Петрухи распахнулся. На шее у предателя маячил… маленький крестик. Когда Руденко его увидел, то обезумел от гнева. В гробу или саване, в ином ли полотнище завертелся мёртвый Роян. В памяти у Валеры витала его свинчатка, работал кнут. Повсюду в мире творились правые и неправые мести.

Руденко бросился на Петруху, как привидение – в белой пижаме, в тапках на босы ноги – и погнал многоверца из воинской части за все шлагбаумы и кордоны честного мира. Как абразив, как аккорды духовной правды с неба со скрипом посыпался мелкий колючий снег, зачищая следы негодного человека.

Назавтра пришли первые результаты медицинских проверок. Палочка Коха имела место. На скорую руку опасного пациента собрали в иную, главную больницу, туда, где доживали чахоточные люди.

Перед отъездом Руденке показали карту Ичкерии.

– Скажи, рядовой солдат, где это было? – спросила разведка.

Он долго водил по карте пальцами, кумекал, но промолчал… Там, в горах, скрывалась добрая девочка Настя. Она уже в полной мере познала фильтрацию российских лагерей, и передать её обратно в лапы военной комендатуры Валерка не смог.

– О, да ты уже почти ваххабист, – догадался главный разведчик, увидев простреленную книгу в руках у молчуна. – Не будет тебе, Руденко, награды из нашего Кремля.