Не были тёмными или отсталыми людьми ни араб, ни старый вайнах, ни их абреки. Первый имел учёную степень богослова и повсюду проповедовал Ислам, считая, что это – лучшее нравственное учение на свете, а Тагиру было за шестьдесят. В этом возрасте лидеры становятся мудрыми без всяких учений. Иная жажда сушила их разум. Это была мирская несправедливость: вопиющая, очевидная, глубокая и страшная.

Сорок лет тому назад Тагир присягал на верность Отчизне. Вместе с другими джигитами он приехал на службу в строительный батальон и поначалу уверовал в благодатность советских «воевод»: ворочал лопатой, махал киркой, послушно таскал тяжёлые носилки с бетоном и даже убирался вместе с «пачкунами» в казарме под хохот распоясанных мелких командиров, при посвисте их крутящихся ремней. Сержанты во время уборок лупили слабаков да обзывали их не по-людски, а по-скотски. Однажды Тагир возмутился и отказался мыть полы. Назавтра его сослали в «борзую» роту. Туда собирали дебоширов со всей округи и мордовали их, не опасаясь всяких законов. Была зима. Вчерашние бузотёры проживали в палатках. Днями они на холоде мотали колючку, валили в сугробы лес и как убитые спали по ночам. Окрест располагались другие строительные части. В полку процветало воровство. Пропадали шапки, валенки, ремни.

Дневальные бдели. Один из них находился около караульного столба. Он охранял покои снаружи. Слабенькие светильники испускали недалёкий тусклый свет. Время от времени уличный сторожило передвигался вдоль палаток и осматривал зашнурованные окна. Другой занаряженный солдат топил буржуйки. Через каждые полчаса роли менялись. Дежурный по роте старший сержант Латиф Аскеров мирно спал. Он служил, не утруждаясь бессонницей.

Когда случилась кража вещей, Тагир находился около печки, колол дрова, он не услышал воров. Его напарник Иван Бутенко пребывал на морозе. Шёл беспокойный снег. Луна утонула в далёких перистых облаках. Иван увидел около палаток посторонних людей и поднял крики. Солдаты роты проснулись. Трое военных строителей схватились за топоры и кинулась вдогонку пришельцам. Но «крысы» исчезли. Их следы запорошились. В гарнизоне царила мёртвая тишина.

Пропали две шапки. Старший сержант Аскеров начал возвышенную бойню. Он мордовал, упиваясь своей злорадной властью над приниженными людьми: вначале лупил Тагира, потом Ивана. Когда Бутенко упал, его пинали ногами бывшие хозяева шапок. Поутру ротозеев оформили на «губу». Там их тоже избивали, но не за шапки, а просто так, по «долгу службы». Джигит и украинец побратались в темнице и поклялись отомстить Латифу за мордобой. Через неделю после их освобождения с гауптвахты неугомонный старший сержант повторно избил Ивана. Украинец попал в больницу с надорванной печенью и умер в ожидании хирурга. За эту погибель наказали палачей, служивших на гауптвахте, но никак не Латифа.

Весною старший сержант Аскеров уволился в запас. Тагир дослужил через год. Он отыскал мучителя в Карабахе. Отрезанную голову Латифа вайнах отослал комбату на память. За это дерзкое преступление Тагира осудили на десять лет. Он поздно женился. Недавно в процессе никчемной в мире войны Тагир потерял свою единственную дочку Камилу, поруганную в русской казарме. Внуки у Тагира осиротели. Аниса была излишне добра, а мальчонка Роян, не зная меры, лупил своих врагов. Ему хотелось убить Руденко.

Птицы, прощаясь, летели мимо… Обрывая последние листья, в лагерь примчался колючий ветер. Вихляясь, трещали оголтелые ветки, знобило, и вот посыпались противные слякотные дожди. В округе сильно похолодало. Без дела в кузнечной подсобке валялся каменный уголь. Тагир оценил его запасы, и брату Мухтару было приказано весь этот уголь перенести в жилые места.

– Есть, – ответил Петруха.

– Дрожишь? – спросил Тагир у Валерки.

Роян уже неделю лечился в тёплой избушке. Его свинчатка без дела лежала на полу.

– Не бойся, Руденко, хлестать я тебя не стану.

– Можно я принесу ему старое одеяло, Тагир? – осведомился Петруха. – Руденко сопливит, чихает кровью. У Руденки – туберкулёз.

– Ты, Мухтар, зачем вернул ему крестик?

– Это не я его вернул, это – Аниса его вернула. У женщин в Исламе намного больше прав, мой старший брат, чем у меня. Я тут совсем ни при чём.

– Моя любимая внучка – ненормальная, – согласился вайнах. – С тех пор как она воротилась из русского мира, то ежедневно напевает аяты Корана для всех своих подопечных кукол и пленного, которого я всё-таки зарежу, как Латифа. Я знаю эту неизлечимую душевную болезнь. Она называется – христианство.

Хозяин ушёл…

Валерке стало тревожно. Уже вторую неделю его никто не истязал. Напротив, была забота. Петруха принёс одеяло и местами прожжённый, прострелянный, но толстый ещё бушлат, стянутый с мертвяка. Алим и Булат попеременно кололи Валерке в тело что-то от болей. Уходя, врачи всякий раз оставляли сонники. В поилке была вода. Даже коробка с рафинадом лежала под носом. По кусочку пленный губами его таскал, и сахар не кончался. Аниса приносила ещё. Собравшись как эмбрион, праведник засыпал среди вороха подкинутой рвани и видел нелепые, но счастливые сны. Вот он в металлургической печи во время ремонта подины греется, сидя на остывающих кирпичах. Рядом с ним находится его мамка. На ней суконный чёрный костюм, на лбу у мамки защитные очки, на голове – серый пуховый платок и каска красного цвета. В руках – почерневший от копоти чайник. Поодаль вспотевшие товарищи втирают рукавицами песок в шамотную кладку перевала. Валерке хочется помочиться. Мамка его зовёт к себе, предлагает ему конфеты. Как же трудно и больно перевернуться к ней навстречу.

Аниса громко шмыгала носом. Она пришла внеурочно, без книжки, и когда Валерка проснулся, протянула ему в подарок конфеты. Такого не было никогда. В эту минуту он подумал, что ныне его убьют, что это его последняя встреча с Настей. И почти угадал…

Дамир уехал воевать. В бывшей спортивной деревне остались только больные да караульные люди…

– Руденко, Бутенко, Петруха, – бубнил Тагир, заправляя соляркой дизельный генератор электрического тока. – Бутенко давно убит и отомщён, Руденко болен туберкулёзом. Он заразен. Врачи – чужие пленные люди, лечат гангрену. Если появятся большие русские отряды, то что я буду делать? Скрываться от них, как мышка в нору, или лгать на допросах? В мои-то годы. Ай-яй – яй… Второй свободы уже не будет.

Репортёры безбожно стрекотали про войну, обличая шиитов и суннитов. Повсюду мелькали портреты суровых исламских вожаков, чьи судьбы как на ладони излагались от их появления на свет до самых последних военных передвижений. Бывшая супруга Латифа узнала Тагира во время просмотра российских теленовостей. Она неосторожно сообщила об этом старшему сыну – единственному сыну Латифа, и с юга из Карабаха на Северный Кавказ просочилась третья Исламская сила. Во главе небольшого отряда мстителей стоял Аскеров Асад. Его абреков никто не ожидал. Асад напал на лагерь Тагира неожиданно, в полночь, и в течение часа расправился со всеми встреченными людьми.

Во время боя Валерка зарылся в тряпки и уцелел. Что-то с громом влетело в соседнюю комнату. Раздался взрыв, вздрогнули стены мастерской, и кичман, сооружённый Петрухой, растрескался. Руденко встал на коленки, выгнулся, словно кошка, выдавил потолок. Солдат перетёр свои капроновые путы об острые кромки сломанных кирпичей и уже свободными от верёвок руками отцепил находившийся у него за спиною собачий карабин. Тесный ошейник ослаб, легко разжался, узник освободился от тросика и впервые за время плена вышел на воздух через разбитое окно.

В штабной избушке в крови валялся обезглавленный Тагир. Зажав руками живот, с ним рядом навеки угомонился Роян. Валерка хотел увидеть Настю, боялся: «А вдруг убита?» Из штаба он отправился по домам и полночи заглядывал во все углы да чуланы, вызывая её по имени: «Аниса, Аниса, Настя. Где ты? Иди ко мне». На пути попадались мёртвые люди, но девчонка не находилась. По ходу была больница. Многие пациенты погибли, лёжа в кроватях, иные скорчились на полу. Алим сжимал, как оружие, медицинскую стойку для инфузорных влияний. Было видно, что перед смертью он сопротивлялся. Булат ещё дышал.

– Ты как? – спросил Валера.

– Пока живой, – тихо промолвил фельдшер. – Во мне две пули.

– Анису ты видел?

– Поутру она попросила конфеты и ушла. Вот её книга и кукла.

Коран, простреленный пулями, лежал среди убитых.

– Аниса снесла конфеты мне, – шёпотом признался Валерка. – Только она одна зачем-то меня жалеет и каждую минуту боится, что меня зарежут, как мясо коровы.

– Беги отсюда, Валера. Беги быстрее ветра. Когда вернутся наши арабы, то они-то тебя и зарежут…

– Я полгода живу на четвереньках. Я еле-еле подвижен. Куда мне бежать-то? Сколько туда ползти?

– В мою деревню… Бери машину, Валера, и гони на ней, не оглядываясь, в горку и дальше вниз. Ключи у Тагира в правом кармане. Его «таблетку» ты видел. Она находится в твоей мастерской, там же, где лебёдка, за стенкой. Машину Тагира знают все тутошние вайнахи. В дороге её никто ни разу не остановит.

Когда Руденко собрался в путь, Булат уже умер. Еле-еле Валерка втащил тела убитых врачей в салон автомобиля и помчался в сторону федеральной трассы Ростов – Баку. Коран и любимая Настина куколка лежали как память за подкладкой его бушлата.