Переодели, переобули, переобучили. Руденко присягнул на верность Отчизне и добрался к месту прохождения службы. Гарнизон располагался на территории заброшенной геологической базы. Многочисленные склады, где раньше хранились колонковые пробы грунта, утеплили, прорубили в них окна и перестроили в казармы.

– Это ты – водитель? – спросил комбат.

– Так точно, товарищ майор.

– Машины для тебя ещё нет, но скоро будет. Чтобы помыться, напиться и сварить харчи, мне, Валера, нужна вода. Вот когда появится своя водовозка, то ты, Руденко, сядешь за руль и будешь ежедневно мотаться к нам в тыл на дню по нескольку раз, а пока работай в хозбанде.

Основные солдаты батальона посменно досматривали автотранспорт на участке дороги, ведущей из Ростова в Баку. Искали оружие, взрывчатку. Изучали накладные бумаги у перевозчиков нефти. Брали на лапу за недосмотры…

Несмотря на мирное соглашение в Хасавюрте, вылазки лиходеев не прекращались. Время от времени в управе говорили о неприятельских рейдах по Дагестану, о перестрелках. Были погибшие. Эту важную информацию доводили под роспись всякому командиру. Недавно около трассы обнаружили отрезанные головы четырёх похищенных иностранцев.

Пришла зима… Небольшой водоём, откуда понемногу летом черпали воду для кухни, без протоки закис. Озерцо обросло осокой и стало мелким, как лужа. В гарнизоне возникли кухонные проблемы. Сухой паёк вместо горячей пищи выдавали всё чаще и чаще.

Чистый источник находился в горной ложбине около деревни, в которой проживали вайнахи. Соваться к чужой воде без спроса было опасно. Выручил случай. Однажды в расположении батальона появились бородатые старики.

– Мир тебе, комбат, – сказал по виду главный.

– И вам того же, отцы… Вы что-то хотите?

– В деревне очень много больных, товарищ майор. Мы просим у вас уколы и бинты. Я – фельдшер. В нашей санчасти не осталось специалистов. Нужна подмога.

Продолжительная война порушила старые хозяйственные связи страны. Медицина пришла в упадок.

– Вот список необходимого нам лекарства, – подал деревенский врач.

– Я помогу, – обнадёжил майор, – но мне до боли нужна чистая вода из вашего ручья.

– Приезжайте. Только без оружия. Не пугайте народ. Берите воду.

На этом договорились.

Вот уже более месяца по грунтовой дорожке до обеда и после него из расположения части к ручью моталась гужевая повозка. Её тащил ишачок по кличке Яша. В телеге гремели бидоны. Рядовой солдат Равиль Ахметшин – погонщик осла – и старший лейтенант медицинской службы Алим Мухамедзянов – оба тюркского вида хлопцы и мусульмане, шли по обочине, не утруждая животное. Тележка катилась к заветной лощине. Ручей был мелок. Он начинался где-то в горах и, спускаясь к людям, иногда исчезал под камнями, обильно разбросанными по склонам. В таких местах вода отдалённо журчала. Случайные прохожие настороженно улыбались. Порою они наклонялись до камней в надежде получше расслушать музыку подземелья. Кто-то угадывал ноты, иные – напевные суры и аяты Корана. Опалённые горем люди искали в горах душевный покой. Они мечтали о лучшей доле, желали мира.

В месте сбора воды низвергался худенький водопадец. За долгие годы он выбил под собою глубокий приямок. Вода в нём не замерзала даже тогда, когда на камнях висели сосульки. Тропинка в ущелье была крутая, для повозки непроходимая, местами скользкая. Там, на днище оврага, в тени природы подолгу не таял снег. Поэтому ослик всегда оставался у бровки – наверху. Таскать воду по склону было непросто. Солдатик брал вёдра и отправлялся за нею вниз. Бидоны в повозке наполнялись почти полдня. Во время подъёма вода из вёдер расплёскивалась. Брюки у водоноса намокали и леденели. Лейтенант, напарник солдата, был ему не в помощь – белая офицерская кость. Он привозил к ручью лекарства для обмена. В первое время за ними приезжал фельдшер-бородач. Звали его Булат. Потом появился моторист, попутно ставший курьером.

– Он – русский, – представил старик нового человека. – Любит немного выпить.

Чертоватый по виду мужичонка ловко настроил старый насос. Его механика находилась в закрытом железном ящике чуть поодаль от ручья.

– Когда у меня появится лишний спирт, то я его не обижу, – обнадёжил старший лейтенант. – Но только одну бутылку на раз. Сегодня спирта не будет.

– Ты слышал, Петька? – спросил Булат у работяги. – Не напивайся до икоты, а ты, командир, его не балуй. Свой спирт разбавь наполовину, чтобы его хватило на две попойки. Петруха у нас в деревне один, он – нарасхват, нужен в каждом доме немного трезвый. Полгода назад залётные абреки хотели его убить, но я не дал Петруху в обиду.

С тех пор вода поднималась по рукавам. В такие дни Равиль отдыхал. И всё же весною он простыл и ослаб.

– Давай-ка, Руденко, смени Ахметшина, – приказал комбат.

Уже почти полгода Валерка крутился на воинской службе при медпункте, скучая по дому, не наедаясь. «Вчера мы подняли в квартиру твой мотоцикл, – писала мама. – Он находился в дальнем углу подвала, закиданный старой стеклянной ватой. Про него мне рассказали чужие люди – соседи. Что же ты, Валера, молчал? Стеснялся? А зря. Я бы тебя не ругала. Вчера мне, наконец, дали вторую группу инвалидности с ногами по диабету. Высылаю тебе в конверте маленький серебряный крестик. Ты надень его, сыночек, на шею и никогда его не снимай. Не ради Бога, в которого ты не веришь, а ради меня – больной. Трудно было мотаться по врачам за всякими справками. Повсюду просили искать работу, а я уже полгода почти не поднимаюсь с кровати. Ноги мои чернеют». Деньги, прижатые банком, она вернула да всё молилась на белой бумаге за сына, чтобы не возобновилась вчерашняя жестокая война на Северном Кавказе, чтобы перемирие не кончалось. Валерка эти печали не разделял. «Я вроде ветеринара, мама, и на конюшне, и при медпункте. Нет, у нас сегодня, маманя, никакой войны, мы дружелюбны с местными стариками. Это даже не рэкетиры, они – простые крестьяне, вчерашние „совки“. Все безобидные и честные люди. Крестик я, мама, надену, но только ради тебя. Ты, моя добрая, не волнуйся. Стреляют в людей не здесь, а где-то там. Особый привет моим соседям по дому за то, что сообщили про мотоцикл».

Но более парень дорожил письмом, полученным от Ленки Смирновой. «Помнишь, Валерик, как мы с тобою вместе развлекали малышей в нашем подшефном детском саду? Ты был тогда силачом, а я – певицей. Когда ты вернёшься домой, мы будем вместе». Написанное живыми чернилами, Ленкино письмо в его кармане стало пятнистым от солдатского пота. На солнце оно казалось весёлым и вечным, как сказочная любовь. Ленка по-прежнему жила стихами да песнями. Девушка обучалась в музыкальном училище, имела постоянную сцену, а недавно получила награду на фестивале за лучшее исполнение детских песен. Валерка строчил Смирновой частые письма. От неё же было только одно.

Живая зелень сверлила округу. Словно в калейдоскопе пестрели белые, жёлтые, красные и даже чёрные тюльпаны. Ишак повеселел: уши держал он поднятыми кверху; крутил хвостом и дружелюбно оскаливал жёлтые зубы навстречу солнцу. Валерка иногда выпрашивал у дежурных по кухне старый зачерствелый хлеб, дробил его в сухари и угощал ими животное. Хрустели на пару, как братья. Даже гружёным, ишак пытался игриво передвигаться, словно лошадь на ипподроме. И казалось, что война себя исчерпала навеки. Границу охраняли богатыри Валера и Яша.

В один из таких весенних дней моторист не появился. Его водокачка была закрыта. Чтобы передать медикаменты, их было много, старший лейтенант Мухамедзянов отправился в деревню пешком.

– Ты оставайся, – приказал он Валерке, – а я слетаю в больничку. Потом заверну в деревенский лабаз и возьму конфет. Когда объявится пьяница, отдай ему пойло. А если он не объявится, то бери в руки вёдра и наполняй все бидоны самостоятельно, так, как это делал Равиль Ахметшин.

– Запросто, – ответил Руденко.

– Старайся… Если промокнешь, то я найду для тебя самый надёжный в мире аспирин.

– Не надо, – отказался Валера. – Это – по блату.

Сапёрной лопатой Руденко вырыл на склоне лощины маленькие ступеньки и мотался по ним, словно челнок, но не с вёдрами, а с бидонами, имеющими надёжные крышки. Подъёмов стало немного. Солдат ни разу не намочился, не надорвался. После чёрной металлургии работа в горах оказалась нетрудной, даже спортивной. Когда воротился врач, он ему сказал:

– Петруха нам больше не нужен.

С той самой поры они приезжали за водою вдвоем и справлялись без моториста. Алим мотался в деревенскую больничку к пациентам, а Руденко по склону оврага – вверх и вниз…