Все нерентабельные структуры были уничтожены на корню. Заводы распродавались. В отделе комплектации, где трудилась Вера Ивановна Руденко, ожидали невесёлых оптимизаций.

– Отныне наша экономика стала бесплановой. Новое руководство готовит сокращение штатов, – объявил главный экономист.

Один из завсегдатаев директорских совещаний, он прошептал при встрече:

– Вера Ивановна, быстренько собирайте компромат на Петровну и Веселовского. Это слабое звено вашего отдела.

– Как это? – удивилась Руденко.

– Петровна никогда не ездит в командировки, ваш начальник за это её не любит. Надо ему поддакнуть.

– А Веселовский?

– Он вчерашний коммуняка. В нынешней работе Веселовский маломобилен, поскольку ранее заседал в парткоме завода. Тогда его боялись, но отныне этот товарищ – никто. Парткомов на свете больше нет. Отыщите его ошибки в новой работе и доложите директору. Кроме этого, вам полезно знать…

– Что? – испугалась Вера Ивановна.

– Эти люди не дремлют. Если вы не решитесь на доносы, они утопят вас.

Так и случилось. Руденко была уволена из отдела. Ей предложили работу в пансионате, где проживали и кормились учащиеся профессионального училища – будущие станочники. Раз в неделю Вера Ивановна выдавала им свежее постельное бельё, в другие дни следила за чистотой и порядком в помещениях, даже разбирала жалобы подопечных друг на друга, – многие обитатели общежития были капризны и драчливы. Но вот появились новые слухи о том, что училище тоже доживает последние деньки.

– Может быть, это разговоры? – обнадёжил Валерка.

– Такое творится по всей стране.

– А вдруг всё-таки станет лучше?

– Не станет, – ответила матушка. – Денег у нас в загашнике почти не осталось. Если завтра меня уволят, то мы пропали.

Валера открыл шифоньер, увидел китель отца. Уже не восхищаясь отличными значками, он отцепил юбилейную ветеранскую медаль, подаренную когда-то вдовою артиллериста, потёр её фетром для лучшего блеска и, как дорогой талисман, положил к себе поближе – в ящик стола. В заслуги отца парень уже не верил. Ни писем, ни денег, ни фотографий от папаши не было никогда. Ничейный парадный китель остался висеть без движения во тьме одёжного шкафа – забытый и жалкий. Детство закончилось. Назавтра Валера оставил учёбу в школе и подался на производство – в цех по ремонту металлургических печей.

Начальник отдела кадров был ошарашен его приходом.

– Иди отсюда в бурсу, учись, малявка. Не возьму я тебя работать и всё.

– Тогда зачем вы объявили вакансию в газете «Металлург»?

– Вовсе не для тебя. В этом цехе взрослые мужики надрываются и падают от бессилия, а ты ещё – пацан.

– Я – здоровяк, – обнадёжил Валера.

– Это с виду ты здоровяк. По двадцать, по сорок тонн магнезита в иные дни приходится в руки на человека. Есть камни по тридцать килограммов каждый.

– Я и сто поднимаю, не напрягаясь.

– Не ври, никто тебе не поверит.

– А я докажу.

– Послушай, школяр, в цехе, куда ты хочешь, без ругани не общаются.

– Я объясняюсь на том же языке.

– Повсюду бывшие заключённые или иной какой сброд на воле больше нигде не годный. И никакого карьерного роста.

– Мне не надо карьерного роста.

– Под ногами – горячие, вишнёвые после плавок кирпичи да шлам. За трое суток ремонта они не успевают остынуть. Чайник с водою, поставленный на эти камни, закипает через минуту. Куда ты прёшься? Подумай и отступись.

– У меня – мамка больная. Она сегодня лежит в больнице, не поднимаясь уже неделю, а денег больше нет ни копейки. Нас только двое в семье осталось: она и я.

– Ну, как знаешь, мальчишка, я тебя насильно в пекло не толкаю. Хочешь быть чёртом, то будешь чёртом. Когда тебе исполнится восемнадцать лет?

– Уже вот-вот.

– Через год, – уточнил кадровик. – Я тоже вижу твои бумаги. Работать будешь только в первую смену на подхвате у мастеров.

Царство металлургии – неорганический мир. Повсюду огонь: окалина, сажа, тяжёлый шлам, не улетевший в небо, – нет никакой органики. Разве что черенок от лопаты да сам работяга, его одёжка. Чёрный, в суконном костюме, он выходит рано утром из раздевалки, где остаётся домашняя одежда. Вечером она пахнет плесенью старых фанерных ящиков. Во время дождя или снега в раздевалке сочатся рыхлые плиты перекрытий, звенит капель, поэтому – сыро. На холодном полу повсюду тазики, вёдра, старые тряпки, пропитанные водой. Случается – рвутся трубы. Тогда парят огромные лужи, и в душевой надолго перекрывают горячую воду. Чумазые люди моются ледяной. В правой руке у чёрного человека ведро для песка, в нём – тяжёлый молоток и кельма, она же называется мастерок. Более «ударные» инструменты получают в инструменталке, откуда «навьюченные» ими люди двигаются по пешеходной дорожке в сторону горячего цеха, где трудятся весь день. Шаркая ботинками по асфальту, они «прохлаждаются»; тянут время. – не торопятся в пекло, обусловленное трудовым договором. Мартеновский цех велик – девятьсот девяносто метров. Но ещё немало других производств, где нужны руки огнеупорщика. Порою приходится нести по всему комбинату ломы, отбойники, шланги, верёвки, доски, но это – самая лёгкая часть работы.

Время от времени пламя лизало суконные брюки, суконная куртка от огня стала пятнистой и местами рыжеватой, словно шкура леопарда. Скособочились, обгорели ботинки из толстой кожи. Рубашка хранила свежесть вчерашней стирки всего полдня, а то и меньше. Потом она пропитывалась потом и обрастала стойкой коричневой грязью отходов металлургического процесса. Её материя была ещё подвижной и мягкой, пока Валерка нагибался и разгибался, поднимая и кидая кирпичи на транспортерную ленту, или парился в горячих боровах, в руках попеременно то лопата, то лом, то кирка. Но стоило отдышаться, остынуть, рубашка каменела и рвалась, как будто не было ни стирки, ни починки.

Безропотный, безродный Руденко в отсутствие ремонтов помогал на «подхватах» в переезде на новую квартиру полковнику-военкому, у главного сталевара на дачах выкладывал тротуарную плитку, в подшефной оранжерее собирал первые поспевшие огурцы и помидоры. Была ли она на самом деле подшефной? Случалось копать могилы отдавшим когда-то силы на производстве старикам и старухам. В такие дни Валерку угощали. В оранжерее – овощами. После возни на кладбище – поминальными обедами. Главный сталеплавильщик кормил по-царски. Его супруга привозила в вёдрах на подворье для подневольных работяг густо наваристый борщ и жаркое да виновато глядела на приниженных людишек, никогда не смевших перечить мужу. Те жадно заглатывали пищу, стесняясь поднять на повариху глаза, обжигая при этом и рот, и глотку, икая от нетерпения, сморкаясь и кашляя. «Мужика необходимо уважать», – утверждал её муж, и это было лучшее в барстве, восставшем, как феникс из пепла, после долгого и неудачного строительства коммунизма. Однако денежки нувориши поприжимали. Вместо зарплаты под роспись выдали на руки продукты по навороченным ценам.

Однажды новый директор комбината обнаружил в своём хозяйстве затоваренный склад. В поиске рынка сбыта прежний металлургический воротило удачно обменялся прокатом на разного рода технику. В схроне были легковые автомобили, мотоциклы, велосипеды и многая мелкая бытовуха, необходимая в жилищах: телевизоры, холодильники, диваны, стиральные и швейные машины. Это добро иногда выдавали в качестве лотерейных призов во время проведения футбольных матчей или дарили юбилярам, да не простым, а именитым. Будучи благородным, новый директор приказал все эти товары распродать по бросовым ценам. Раскулаченное хозяйство отправили в магазины.

Руденко занимался погрузкой заныканного товара. Недавно он с подачи военкома окончил скорые курсы армейских шоферов, и когда увидел новёхонький кроссовый мотоцикл, глаза загорелись.

– Может быть, это – самая последняя машина завода имени Дегтярёва, – улыбнулся товаровед и влез умело под шкуру нестойкому пацану. – Капут, Валерка, нашему совковому автопрому.

Люди уже давились в очередях за дешевизной.

– Ты, дружок, не мешкай, а возьми-ка его себе.

– Мотоцикл? – удивился Руденко. – А как?

– В счёт задержанной зарплаты. Я тебе помогу. Ты – хороший парнишка.

– Я бы купил, да мамка не разрешит. Она – хозяйка.

Несмотря на свою огромную силу, Валерка слушался мамку, пытался её беречь: винился после всякой своей неаккуратности, неуклюжести, да не от страха. Не ведом страх богатырям. Сильные люди пекутся о добре.

– Ты сначала купи, – смутил его завхоз, – а потом уладишь и с мамкой, и с оставшимися деньгами. Такой удачи завтра уже не будет, решайся.

Руденко уехал на мотоцикле и спрятал его в подвале, открытом для любого бродяги, и те, пожалуй, в холодные ночи выживали около горячих отопительных труб: тут же ели, мочились и спали. Осень уже плескалась слякотными дождями – ни гаража, ни мастерской… Парень хотел покаяться мамке в том, что поддался на искушение завхоза. Попросить у неё совета назавтра, где лучше хранить свой новенький байк. Да мамка была печальна.

– Что случилось, мамуля?

У молодого банкира Владимира Ильича Мазухина была любимая поговорка: «Кто на что учился, на то и пригодился». Он её повторял день изо дня разным убогим людям: курьерам банка, уборщикам, даже охранникам. Ухоженный хлыщ Мазухин носил в кармане английских брюк китайские музыкальные шары. Время от времени он доставал их на свет и, улыбаясь, перекатывал в ладонях. Тренировался для лучшего счёта денег. Иногда по-простецки в курилке его величали: «Ильич». В такие минуты Мазухин тактично напоминал: «Не называйте меня, как Ленина. Я просто – Вовчик». И умильно пояснял, что Ленин был немецким шпионом: «Он жил на фрицевские рубли, а я – образцово воспитанный честный русский банкир. Я – сам себе повсюду инвестор». Собеседники умилялись.

Когда Мазухин поднялся до Вована, появилась публикация о том, что он прикарманил девять миллиардов рублей и более миллиона долларов, которые перенаправил на личный счёт в коммерческий банк островного государства Сент-Люсия. В Европе Вован попался в лапы Интерпола. Его счета заморозили, и вскоре все украденные деньги вернулись в Россию. На суде Вована оскорбительно называли по имени и отчеству – Владимир Ильич. Но прежде тысячи вкладчиков построились около банка, требуя вернуть свои накопления.

Целый день Вера Ивановна Руденко простояла на крыльце сберкассы. Там хранились её последние копейки. Да не на старость, а на чёрный день жизни, который уже настал. Больные ноги отекли, чулки промокли. Дома женщина плакала. «Деньги пропали», – сказала она Валере.

В покупке байка сын не признался. Вечерами, когда темнело, он осторожно выкатывал свой мотоцикл из подвала и тайно катался на заброшенном стадионе, боясь огласки. Ему было стыдно перед мамкой за растранжиренную зарплату. И вот – приказали явиться в военкомат.