В долине было спокойно. Домик около озера оказался разрушенным. В нём когда-то случился пожар. Печка-буржуйка лежала отброшенная к воде. Тут же валялось помятое ведро и большая алюминиевая кастрюля, пригодная для приготовления в ней пищи. В несгоревшей части домика всё было перепачкано сажей.

– Лучше назад в пещеру к снежному человеку на каменные полы, чем в такую квартиру, – высказался мальчишка.

Уже умудрённые опытом, мы построили очаг. Дашенькины бульонные кубики оказались кстати. Для смеха я положил в кастрюлю топорик. Похлёбка вышла ужасная. Даша сверлила глазами землю.

– А что я могла состряпать из топора? Я знаю, что это – невкусно. И кушать не буду.

Новая вершина, куда предстояло нам взойти, была покрыта снегом. Топографической карты я не имел, но догадался, что наша турбаза находится именно за этой длинной пологой горой, похожей на купол. Нужно было набраться сил.

– Это случилось в Париже, Даша.

Мне никогда не давали трибуну для болтовни, и за пятьдесят с лишним лет жизни я не нашёл аудиторию. Мои дебаты велись на мелких собраниях только за право выживания в государстве, где справедливость была расписана на бумагах. Но в окружающей обстановке она нисколько не наблюдалась. При каждом лишнем сказанном мною слове мои прорабы сразу затыкали мне рот.

Дашенька подняла глаза. Мальчишка тоже отложил свою ложку и приготовился слушать.

– Ты был в Париже? – бегло спросил Мирослав.

Я улыбнулся.

– Я не был в Париже ни разу в жизни… Я не Морис Эрцог, я – слабак. Мне не под силу такие горы, как Аннапурна. Я – неудачник. Я – никто. Фиеста, дети, это значит праздник. В Париже жил когда-то знаменитый писатель Хемингуэй. Это – недетский писатель. Но его герои хлебали такое же пойло, как и мы, из кубиков дряни. Потом они рисовали, писали рассказы, мечтали о великих победах в искусстве и обивали пороги всяких редакций. И были они…

Я замолчал, разглядывая первые облака, побежавшие над нами. Как и вчера, погода менялась не в нашу пользу. Ноги мои уже ослабли, отекли. Болела шея, слепило.

– Какими были его герои? – толкнула Даша. – Ты чего замолчал-то?

– Ах, да… Его герои… Одну минуту… Ребята, до нашего главного лагеря пищи больше не будет. А ну-ка взяли свои космические ложки и основательно подкрепились… Его герои были счастливыми в нищете.

Мои подопечные молча доели свои порции супа из топора. Остатки я вылил собакам в старые хозяйские миски, уцелевшие в огне сгоревшего дома. Лайки питались вперегонки.

После обеда мы отправились в гору. Как прежде, собаки бежали, угадывая дорогу, впереди. Их лапы сочились кровью. Следы краснели, как маки. Схода лавины я не опасался, но соблюдал известную осторожность. Мы поднимались по гребню, не опускаясь в седловину. Словно изюминки в пломбире, на снегу повсюду чернели мухи, осы и жучки, занесённые ветром. Даша увидела бабочку. Она неподвижно лежала на снегу, раскинув крылья. «Какие злые силы тебя занесли на высоту в три тысячи метров?» – подумал я. Девочка положила бабочку на ладошку, подышала… Бабочка шевельнулась, взмахнула крыльями. Но попутного ветра не наблюдалось.

– Даша, пошли вперёд… При резкой остановке движения наша кровь под действием гравитации остается в венозных сосудах ног, и обескровленные мозги быстро чумеют. Это болячка называется гипоксия. Она опасна. Она – смертельна.

– Я ничего не поняла.

– Нельзя же быть такою сентиментальной.

Я забрал у Дашеньки бабочку и положил её в свой карман.

С вершины горы виднелась дорога, по которой на бортовухе я две недели назад приехал в горы. Собаки почуяли лагерное тепло, идущее снизу. Стараясь лизнуть меня в лицо, Ронда упёрлась лапами в мою походную куртку, и кровь её доныне ещё видна на ней, как памятная награда. Уже на спуске с горы появилась широкая расщелина, и не было моста. Обойти или перепрыгнуть это неожиданное препятствие мы не смогли бы, да сразу за расщелиной находилась старая бетонная площадка. Когда-то в этом самом месте стояла радиомачта. После последних оптимизаций экономики государства от неё остался только фундамент и жалкая арматура, торчащая из бетона. Саму радиомачту разобрали и увезли залётные лиходеи. Желая быстро обогатиться, они продали её на переплавку в металлургию.

– Ты лассо когда-нибудь кидал? – спросил я у Мирослава.

– А то, – ответил он, улыбаясь. – Мы играли в индейцев.

– Твоя задача заарканить вон ту железку с резьбой. Она держала когда-то радиомачту. Это – анкерный болт.

Я собрал верёвку колечками для броска. Мальчишка критически осмотрел готовое лассо. Не примеряясь, он его метнул, петля затянулась, обхватывая стержень. К другому концу верёвки я привязался сам и отошёл за зубчатый выступ горной породы. Переправа была надёжна. Мирослав отправился первым. Собаки переехали через пропасть в рюкзаках. За ними – Даша.

– А ты? – спросила она, когда оказалась вместе с братом за пропастью.

– Дальше вы пойдёте одни и пришлёте сюда Сергея.

– Я никуда без тебя не пойду, тащи меня обратно.

– Тогда держите меня покрепче.

Я шагнул с обрыва и безвольно повис, ударившись о склон. В глазах закружились огненные шары.

– Быстрёхонько поднимаем дедушку Саню из пропасти, а то он погибнет, – скомандовал Мирослав.

Меня вытаскивали из бездны, как репку. Детишки хватались за верёвку руками, собаки, толкаясь, тянули её зубами и подняли на-гора. Про бабочку я забыл. Когда мы, наконец, вернулись живыми в лагерь, она покинула карман и, хлопая крыльями, уверенно поползла навстречу свободе.

– Ну, вот, мы на травке, бабочка. Мы дома…

В суровом мире насекомым труднее, чем человеку. Повсеместные опасности, хищные птицы, непогода в любую минуту могут приблизить час их небытия. А вдруг я стану таким же маленьким и слабым, как ты, бабочка, в следующей жизни? И спасет меня доброе сердце божества от неминуемой смерти… А вдруг и в этой жизни свершится такое чудо?