Страшили тёмные силуэты.

Чернели остроконечные очертания далёких вершин. Как зубы, в пещере нависали сосульки, и казалось, что мы ночуем в пасти чудовища. Сквозило.

Мигая фонариком, Мирослав нашёл небольшую безветренную нишу. Около часа я щепил бывшую перекладину от порушенного креста на мелкие дранки и укладывал их шалашиком в лунку, откопанную руками. Мальчишка подложил спиртовые таблетки. Дашенька подсунула в шалашик бумагу. Мы развели костёр. Когда подкинули уголь, в нашей нише стало теплее. Забывши о конфетах, о чипсах, этой ночью дети уминали тушёнку и чёрные сухари, тянули остывший кофе. Мне тоже хотелось пить. Из камней я построил маленькую жаровню. Подгрёб в неё разгоревшийся уголёк, отбил большую сосульку, висевшую у входа, и поломал её в котелок. Когда вода закипела, запарил горький зелёный чай.

– Как это пьют? – удивился мальчишка. – Нужны конфеты.

Я сослался на диабет.

– Лена нам рассказала, как ты поднимался в большие горы.

– Да… Это было когда-то в Ала-Арче и на Тянь-Шане.

– А есть ли в мире ещё такие спортсмены?

– Какие такие?

– Сахарные больные.

– Конечно есть. Самый лучший из них – Пеле.

– Я про это не слышал.

– Мы мазаны спортом. Я ломаю ноги в горах, а он – на футбольном поле.

– Ему ломают ноги его товарищи по футболу, а ты ломаешь ноги по доброй воле, спасая нас.

Целый день мы стеснялись друг друга. В мраке пещеры Мирослав помочился около ниши. Я там же. Даша включила фонарик и удалилась от лишних глаз. Девочка вернулась испуганная.

– Деда, у нас – медведи.

Мы с Мирославом расхохотались.

– Тебе от страха, Дашка, повсюду мерещится всякая дикость. Это – иллюзия, – ответил братец.

– Медведи, – упрямо твердила Даша. – Они лохматые и вонючие.

– Брехня, – не унимался мальчишка.

– Вы только вспомните барса! Его, между прочим, первой увидела я и не ошиблась.

– Это правда.

– А вы не верите.

– Верим, – заверил я.

В ночи раздался далёкий лай.

– Это тоже иллюзия? – спросила Даша у Мирослава.

– Это наши собаки, – ответил я.

– Значит, ищут? – обрадовался мальчишка.

– Кричите дружно… Три, четыре.

– Ронда, Акташ, – заголосили ребята. – Лена, Макеев, живые люди…

Я длинно присвистнул – и стихло. Как ветром сдуло собачьи кличи.

– Зачем ты, дедушка, это сделал? – расстроилась Дашенька.

– Ты, Иваныч, не прав, – отчитал меня Мирослав.

– Да я же не знал, что собаки так быстро замолкнут.

Детишки подняли капюшоны и скоро задремали, отвалившись на мягкие рюкзаки. Я дежурил, щепил дрова, поддерживал огонёк. Время от времени выходил из пещеры на ветер и продолжительно свистел в сторону долины в надежде на слух и обоняние лаек. Первой в пещеру ворвалась Ронда, за нею Акташ. Для блезира они по разу лизнули моё лицо и бросились к детям. Скулили, визжали, катались играючи, около очага, перевернули котелок. Дашенька увидела мягкую игрушку, примотанную Леной, и отвязала её от Ронды.

Вдруг агрессивно собаки кинулись в темноту, в тот самый угол пещеры, куда ходила девочка в туалет. Оттуда в них посыпались камни, раздался хриплый сердитый рёв. Я приказал собакам угомониться. Они отступили неохотно и, уткнувши в лапы носы, насторожённо лежали до утра, сердито поглядывая в далёкий пещерный угол, готовые к новому броску.

– Я же говорила, что это – пещерные медведи.

– Или что-то похуже, – насторожился мальчишка.

– Убежать мы с вами отсюда не сможем, – ответил я. – Наружи повсюду пропасти. Но всяким лохматым тварям нас сегодня не одолеть. Они боятся огня. Спите, детки, завтра – тяжёлый день.

Их-то я успокоил, а сам с испуга заточил деревянную стойку под кол и отключился, обнимая её, как стражник своё копьё.

При утреннем свете мы увидели тропинку, пролегавшую у нависающих скал. Она была заужена, но частые выступы в горных стенах стали подспорьем для страховки. Вначале побежали собаки. За ними двинулся Мирослав. Его сестрица отшагивала за братом, касаясь его рукой. Я волочился последним, опираясь на тросточки. Только один участок тропинки был немного опасным. Перед ним мы ввязались и проползли его на коленках. Когда великие скалы остались сзади, дорога расширилась. В седловине, куда мы вышли, покинув страшную зону, около первой цветущей травинки я оглянулся. Из пещеры появились снежные люди. Неровной цепочкой они отправились в гору. Первым шагал мужчина, за ним его жена. С нею бежал детёныш. В руках ребёнок держал плющевую игрушку – белого гуська, забытого Дашей в нише, где мы ютились прошедшей ночью.

– Пускай забавляется, – печально сказала девочка. – Я его специально оставила им в благодарность за ночёвку.

– Ты же думала, что это медведи? – спросил Мирослав.

– Я уже передумала… Медведи в наши игрушки не играют.

Последними плелись старики. Они опирались друг на друга.

В мире ходит поверье, что сердитые взгляды снежного человека приносят неизлечимые болезни или смерть на скорую руку. От хриплого рева йети все путники каменеют. Но случилось наоборот. Это мы вторглись в чужое жилище и нарушили длительный мир у этих людей, это мы отняли кусочек их земли. А когда развели в пещере огонь, то посеяли в душах у йети страх.

Как беженцы от войны, лишённые крова снежные люди уходили в холодную неизвестность. Найдут ли они другое пристанище или умрут, задутые ветром? Или какой-нибудь вертолётчик увидит их с неба и убьет ради желчного пузыря или иной здоровой пищи? Или ради тёплой богатой шубы для любимой подружки из Государственной думы? И его не осудят. Йети – не люди. Шаткие права человека написаны не для них, а для нас. В Красной книге снежного человека тоже нет.