Мое завещание – кольцо, часы и шапка. То, чем я владел, после моей смерти направьте в хорошую сторону.

Выплавляли чугун, варили сталь, катали железо. Под Новый год на участок пришли обитатели нашей металлургической конторы и сообщили, что половину цеха отправляют в отпуска без содержания на производстве. Нам предложили каждому написать заявление об уходе на праздники.

– Вы хорошо отдохнёте, – обнадёжили управленцы.

– А если я не хочу без содержания? – возмутился Дмитриенко. – По трудовому договору вы мне обязаны предоставить все рабочие дни.

– Тебе же делают лучше, – деловито удивился главный инженер. – Дома ты наберёшься новых сил и побудешь вместе с детьми.

– У меня – ипотека, а вы на сегодня отнимаете половину месячной зарплаты. Ищите мне занятие по договору.

Вся бригада молчала, сердито глядя на человека, рубящего правду. Я один поддержал Дмитриенко, и главный инженер сбесился не на шутку.

– Я вам подам такую работу, что вы загнётесь ещё до Рождества.

Трещали морозы, лопались водопроводные трубы. Свистело, фонтанило, парило в чёрной металлургии. В три обхвата сосульки на холоде крушили бетон. В помещениях, где было потеплее, стояли вонючие лужи. Вода сифонила в душевых, в конторах, в бытовках – в местах, где мы никогда не грелись ни ранее, ни потом. Нужно было с нею бороться, да не хватало рабочих рук. Аварийные отверстия мы зажимали хомутами. Словно большая паутина, трубы простирались по всему комбинату и сверху, и снизу, и вдоль, и поперёк. Стреляя под рукава комбинезона и прокатываясь под мышки, кипяток обваривал руки. Хотелось отбросить всё на свете и хвататься не за жимки, а за ожоги на теле – разминать ошпаренные нервы. Да оторваться для этого от аварийности было сложно, в руках дрожали болты да гайки. И не было рядом никаких инструкций по безопасности, и не было подручных аптечек. Едва одно отверстие в отоплении заделывалось, поодаль появлялась новая дырка, а то и две. Циркулирующая вода искала выход через рыхлые стенки горячих труб. Топило, парило, мочило, плыло.

– Ты, говоришь, не доучился? – ухмыльнулся Дмитриенко в процессе подкручивания гайки. – Не высыпался ночами, занимался зубрёжкой, грыз свою спасательную науку до икоты да остался с носом.

– Я буду об этом вспоминать, как о чём-то хорошем.

– И быдлячить со мною вместе, не выделяясь из коллектива.

– Ну, скажем, что там работа тоже не из лёгких.

– Да, это так, – согласился товарищ. – Я с тобою согласен. Вчера перед моим уходом в ночь по телеку показали твою спасательную конторку. Она отправилась на поиски школьников. В степи пропали три пацана. С утра эти ребятишки поехали кататься на лыжах в сторону Казахстана на реку Урал да не вернулись. Два десятка мужиков – это ваши спасатели, ввязавшись верёвками в единую цепь и освещая фонариками буран, фронтом отправились туда же, выкрикивая пропавших по именам. Среди них были и женщины. Даже одна соплячка мне по пояс. Шапка на ней с помпончиками, как уши у медведя. Курточка вроде с электроподогревом, – съехидничал Дмитриенко. – Тоже рвётся на телевизор.

– Это – Машенька. Нет у неё никакой одежды с электроподогревом.

– А что же тогда её толкает и гонит в холодное поле?

– Горячее сердце.

– Ты, Сашка, поэт. Тебе бы в журналюги… Кстати, с ними на поиски отправился тот самый вонючий бомжара, который ошивался в нашей столовке и жрал объедки за честными людьми.

Я представил Ефима на охотничьих лыжах в беспросветном буране и улыбнулся.

– Нашёл своё дело.

– Его за такую работу завтра прославят, а ты ишачишь в наказание за правду.

– Я бы мог не выходить, я – не сантехник. Это только ради тебя. Твою ипотеку талонами не заплатишь.

– Я, Сашка, тебя за собою не звал, ты про это мне не ври, – рассердился мой напарник.

– А как бы ты, брошенный всеми, сегодня боролся с горячей водой? Ты же мне друган по злобе на государство, вот я и остался.

– Ох, как ты любишь выставлять своё благородство, а у тебя его – ни на грош.

Ближе к утру мы работали на морозе вне бытовок и теплушек, жимковали трубы, которые было нельзя перекрыть ни на минуту. В процессе этой возни Дмитриенко, не унимаясь, всё язвил по поводу моей неудачной учёбы по вечерам. Я неосторожно рассказал ему, как пузатый полковник из пожарной службы выпрашивал водку за аттестаты.

– А вы его за это по шапке? – расхохотался Дмитриенко.

– Полковника что ли?

– А кого же? И не купили аттестаты.

– До самых плеч сползла его папаха.

– Был у нас один работяга – трижды судимый, видел на этом свете настоящую жизнь и гордился великим прошлым. Однажды мы всей бригадой разгружали думпкар. Тысячи кирпичей передавали друг другу в руки, качаясь, – гнули, ломали спины. Вагоны надо было освободить за два или три часа – не успевали. Этот деляга решил покурить, отрываясь от коллектива. Ему объяснили, что так делать не можно.

– Ты это к чему, Владимир Петрович?

– А к тому я это, Саня… К нашему сидельцу подошёл бригадир и попросил вернуться к разгрузке. А тот ему нагло ответил, что в зоне, где он сидел, так не работали даже последние «петухи». Наш Серёга Иваныч, как твой Андрюха, поднял самый тяжёлый кирпич и ударил гадёныша по каске. Этому трепачу подрезало уши. Крови – полные рукавицы: мат-перемат, угрозы смертью… Уши было попытались пришить обратно наши врачихи, да не пришили, так и ходит безухий в космах.

– Жалко, что наш полковник был не в каске.

– А ты бы пошёл за водкой ради успешной сдачи? Только честно.

– Я бы? Пошёл бы, наверное, повесив гриву.

– Твой учитель про это знал… Он испугался тебя увидеть униженным и жалким, недоученным самому главному – правде с неба.

После окончания смены в душевой я крушил на одежде лёд. И куртка, и брюки стали твёрдыми, словно камень.

– Ты уже слышал? – спросил у меня, прощаясь, Дмитриенко. – В дежурке есть маленькое радио, нашли детишек.

Он раньше меня помылся, переоделся, развесил в сушилке свою одежду и уже покидал душевую. И не язвил.

– Не слышал. Как это было?

– Все трое они схоронились в маленькой садовой будчонке. В ней стояла буржуйка. Твой Ефим увидел искры, летевшие в ночь.

Назавтра все газеты написали об этом, расхваливая Ефима, Машеньку, мамку её Эльвиру и всю нашу спасательную службу, а между тем «Сова» доживала последние деньки. Весною я очутился около Дома быта и увидел своих товарищей по учёбе. Они ожидали фургон для переезда на окраину города в далёкий, неуютный Андрюшин гараж.

– Ты куда запропастился? – спросила Эльвира.

– Так я же не аттестован.

– Это не так. Я видела все твои документы. Через неделю их привезли из Оренбурга. Только они уже никому не нужны.

– Почему?

– Дом быта закрывают на капитальный ремонт. Это здание выкупила горно-обогатительная компания «Аккерман». Кроме этого, у Андрея окончилось право на льготное налогообложение. Он занимается перерегистрацией своего предприятия на водолазную компанию «Выдра» и будет дальше работать без всяких льгот. Есть много подрядов на карты дна. Другие спасательные шарашки из нашей области переходят под единое федеральное руководство.

Наивные – мы, как пони, мечтали кого-нибудь спасти, да не из гордости, а просто так, по-христиански, для внутренней радости, и учились для этого. Но оказалось, что бесплатная наша учёба была всего лишь эквивалентом за льготы юридическому лицу в уплате налогов. Той мишурой, которая как будто – добро, а на деле уловка для выживания в государстве, где не было наличных денег, где продажность – превыше всего.

– Фима умер, – сообщила Эльвира. – Мы не стали тебя искать.

– Когда я буду на кладбище после Пасхи в родительский день, то обязательно найду могилу этого человека.

– Я её покажу… Дело в том, что перед смертью он огласил завещание.

– Фима?.. А было что завещать?

– Ты, Саша, всегда обижался, что не был в морге. Помнишь, мы ходили на вскрытие бомжа, а ты в это время работал на мартене?

– Так я смеялся, я шутил по этому поводу.

– Мы это знали и схоронили нашего Фиму без тебя.

– А что же он завещал?

– Он завещал своё тело для изучения анатомии. И завещал он его тебе одному, как нашему лучшему Леонардо да Винчи. Так и сказал, прощаясь, наш Фима. Мой небесный брат.