Назавтра Ефиму нашли матрац, достали постельное белье и подушку. Отмыли в тёплой ванне, переодели в чистые тряпки. Накормили. Его раскладушку поставили около батареи отопления в классе, где проходили наши занятия по одушевлению попавших в беду людей. Больного укрыли занавеской, похожей на одеяло. Поверх неё Гудкович накинул свою суконную куртку и, как наглядное пособие, отныне присутствовал на каждом уроке нашей спасательной шарашки. Рядом с его постелью, как древко от знамени, стояла стойка для инфузорных влияний. Мы кололи в Ефима магнезию, физиологический раствор, вертели его тяжёлое тело для массажей, поили отварами душистых трав, желая ему скорого исцеления и поправки. После наших инъекций бездомный бродяга засыпал и храпел, мешая вести уроки учителям. Фиму толкали, топали на него ногами, кричали полуцензурно – неэффективно. Дрых Гудкович.

Спасательные работы немыслимы без технических видов спорта. Учащиеся вязали верёвочные узлы, готовились к восхождениям на многоэтажки. Андрюша рассказывал байки.

– Опасно двигаться по стенам.

Мне тоже хотелось поговорить.

– Конечно.

Да не давали, я не успевал вставить лишнее слово.

– Был случай, – торопился Андрей. – Одна пожилая женщина попросила отворить захлопнутую дверь. Форточка была приоткрыта. Мы накинули на стену дома верёвки. По ним я опустился с крыши до четвёртого этажа и распахнул оконные створы. Вижу – напротив меня стоит косматый забулдыга, в руках у него – ружьё. Я тут же на соседний балкон, как кошка прыг, а комнатный страшила как бахнет крупной дробью. Одну верёвку срезало напрочь. Стрелок выглядывает на улицу и вставляет в заломленный ствол новый патрон. Его жена барабанит в дверь, орёт, называет его пьянчугой, люди внизу на улице машут руками. Я на балконе схватил какое-то корыто, поднял его, как рыцарь щит, жду, перепуганный, расстрела. Да, слава богу, пронесло, очухался пьяный. Услышал свою любимую супругу и послушался её. Я остался живой.

– Это – человеческий фактор, Андрей Николаевич.

– Так человеческий фактор, Саня, в нашей жизни и есть самая страшная непредвиденная опасность, все остальные вопросы решает охрана труда. Как-то в подобном деле мы спасали даже любовника. Спустили его на верёвке вниз то ли в чилигу, то ли в крапиву. Завыл казанова от боли, как серый волк, и попался в лапы рассерженного мужа.

– Это – мерзкое дело.

– Чилига или крапива?

– Ворованное счастье.

Через день Андрей Николаевич заявил, что мы должны иметь разряды по парашютному спорту.

– В пятницу, это – послезавтра, я достану керосин. С пилотами я всё улажу. Мы с вами подымимся в небо и за пару выходных отпрыгаем на первый спортивный разряд. В Оренбурге требуют корочки по этому виду спорта.

Гудкович проснулся и приподнялся на раскладушке.

– Ты что-то хочешь сказать? – спросил Андрей.

– Я подготовил много парашютистов.

– И что из этого?

– Ты, Андрей Николаевич, знаешь, где и сколько надо сделать прыжков на первый спортивный разряд? – тихо спросила Эльвира.

– Не знаю… Сколько?

– Двадцать пять.

– Это не так уж много. А где?

– В официальных соревнованиях. Кто же за выходные столько раз поднимет в небо твой единственный самолёт?

– А ты-то откуда про это знаешь?

– Я – мастер спорта.

Услышав это признание от женщины, Гудкович захлопал в ладоши. Мы заорали от восторга, не соблюдая субординации, приличий. Эльвира важно добавила:

– Андрей Николаевич, а у тебя парашюты есть?

– Там же, в спортивном клубе пообещали за керосин.

– Это не те парашюты, чтобы прыгать на разряд. С этими парашютами даже с вышки сигать опасно – штопаные-перештопаные.

– Да ну?

– Я в этом клубе работала пилотом.

– Ай да Эльвира, – рассмеялся Гудкович.

Мы тоже захохотали.

– Сестра ты моя родная! – орал Ефим.

«Подлое государство, если лучшие люди, чтобы выжить, стирают бельё и ночуют на крышах», – подумал я в ту минуту, считая себя таким же великим и обделённым судьбой, как они. Но в жизни я был ничтожнее, мельче, грешен.

– На спортивный разряд, Андрей Николаевич, нужно освоить четыре разных вида парашюта. Тебе их никто не даст. Я тоже.

Она хранила свои парашюты в память об этом виде спорта, зная, что никогда уже не подымится в небо.

– Эльвира, – робко спросил Андрей, – а сколько ты сделала прыжков?

– Двести с лишним, – ответила она. – Однажды из стратосферы. Потом я родила Машеньку и бросила парашюты.

– Я – три, – признался Андрей. – Всего три раза, всего три прыжка. И те я сделал с вышки. Это совсем ничего.

– Зато ты спас от смерти много больных, – успокоила женщина. – Это очень большое и геройское дело.

На экзамене мы провалились. Другие спасательные отряды из области тоже не блеснули науками и уехали несолоно хлебавши в конторы, где выживали, сопротивляясь оптимизациям государства. Многие школяры-спасатели из нашей группы навсегда поставили крест на этой безумной затее. Только упёртые готовились к пересдаче. Без просыпа две недели мы повторяли вопросы пожарной охраны, листали медицинские книги, говорили про асептику-антисептику, перебирали дыхательные приборы, вязали страховочные системы для работы в горах и настраивали полиспасты. Ближе к Новому году воротились в Оренбург для пересдачи с надеждой на аттестацию.

Эльвира стояла вместе с Машенькой не для того, чтобы вызвать какую-то симпатию или жалость у людей, вершивших в коридорах государственной власти. Её девчонка не захотела оставаться дома одна. Путешествие в новый столичный предпраздничный мир было заманчивым, интересным для ребёнка. Серёга – старый тюремный врач, как медик немало знал, но, словно чётки, волнуясь, вертел в руках два связанных вместе капроновых шнура, перебирая верёвочные узлы. Я приехал нараспашку, в дороге лопнула молния у куртки. На толстовке висели очки с отломанной душкой. Андрей Николаевич держал в руках толстенную тяжёлую папку. В ней хранились все наши досье и другие бумаги. Наш высокий учитель, казалось, приуменьшился в росте, ослаб и не был похож на вожака.

Столы, кабинеты, коридоры – это пространство, отделяющее великую властность от подвластной мелюзги. Ежедневно живущие в нём начальники смотрели на нас терпимо, как на что-то ещё не затравленное до смерти. Мы являлись послушными и полезными микробами в стране, где они выдумывали законы о счастье. В аудиторию проходили небудничные люди. Возможно, что это были специалисты каких-то хороших добрых дел. Мужчины учтиво растворяли двери перед своими нарядными подружками, острили, щипали их ниже пояса сзади и косо разглядывали нас – нелепых в этом шикарном мире, желавших их оценок. Подошёл полковник из пожарной охраны. На голове у него была большая папаха. Он казался высоким, важным. Это и был самый главный экзаменатор.

– Привёз, Степанов, свои дела? Исправил в них ошибки? Почему опоздали? – зычно спросил он у Андрея.

– Так электричка, Юрий Иванович, приходит после обеда.

– Могли бы приехать и на такси.

– Да где же деньги, товарищ полковник?

– Вы, поди, на сегодня готовы к ответам так же плохо, как в прошлой раз?

– Намного лучше, Юрий Иванович.

Вояка задыхался от лишнего веса.

– Молчи, Степанов, я тебе нисколько не верю. Орские, гайские, другие спасатели уже купили аттестаты – проставились. Давай сюда свои бумазеи и посылай вот этого недомытого гонца в магазин за водкой.

Полковник поглядел на меня. Потёртые брюки, калоши, лыжная шапочка, стоившая копейки в базарный день, выдавали моё ничтожество. Я оказался в фокусе глаз у человека, решающего нашу судьбу. Серёга-врач, Эльвира и даже Машенька, ещё не понимавшая этого, виновато смотрели себе под ноги, ожидая, что ответит Андрей Николаевич на эту просьбу. Двумя руками наш учитель поднял тяжёлую папку с бумагами и ударил ею пожарника по макитре.

– Пошли отсюда, – сказал Андрей своё последнее слово.