На домне случился взрыв. Полцеха накрыло кипящим шлаком. До крыши бесновался огонь, гудело пламя, клубился едкий тяжёлый дым. В этой нелепой аварии погибли два человека – горновой и крановщица. Ещё трое рабочих были обожжены. Они выживали в реанимации – горячие, липкие, страшные, с внедрёнными в тело трубками. Вся могучая сила медицинской науки окружила несчастных: питательные растворы, кислородные маски, искусственная кровь, опека и суета наилучших докторов.

В эти минуты четыре сменные бригады огнеупорщиков из нашего цеха боролись с пожаром и разгребали последствия разрушений. На самый дальний спокойный участок к нам, бытующим на морозе, самолично заявился самый главный инженер и приказал:

– Довольно прохлаждаться на высоте, есть новая работёнка. Сейчас идите домой… Ближе к ночи остановится сталеплавильная печь. Почти все мои надёжные люди сегодня – на домне, везде не хватает рук.

Нам предложили принять участие в ремонте важного объекта. Мартены выплавляли главную сталь. Однако сменные работяги выходили на пенсию в пятьдесят, а мы не имели такую льготу и всегда возражали против любой горячей точки.

– Поувольняли, – брякнул Пётр Иванович. – И худших, и лучших, и просто пьяниц.

Мастер держался посередине между нами и конторой. Он был излишне миролюбив, опасался протестов. Но я на этот раз промолчал. Другие ребята тоже виновато сверлили глазами землю.

– Вы, – информировал мастер, – пойдёте в насадку вместо третьей бригады – ночью. Так решило наше начальство. Если не будет своевременной стали, то не будет и денег для порядочной жизни.

– Этих самых бумажек что ли, нигде не годных, кроме как в нашей столовке? – не выдержал я.

– Хотя бы и так. Не бузи.

Тридцать две тысячи человек не знали честных и своевременных зарплат. Оптимизаторы производства хотели оставить на комбинате всего десять тысяч работников и планомерно давили на всех неугодных, капризных и беззащитных – не вписавшихся в рынок. Но в этот тяжёлый день объявили вакансии. Ночью в каждой бригаде появились новички. Текущий ремонт мартена необходимо было выполнить за неделю. В той части цеха, где проходила наша работа, висели сосульки – от грязи мутные, страшные. Они обволакивали фахверковые колонны, душили и гнули многочисленные рыхлые трубы, откуда постоянно сочилась вода.

Не хватало яркого света. Мигали тусклые лампочки. Гирлянды были подвешены за конструкции, высоко, и казалось, что это – звёзды в небе, далёкие от нашего мира. Если проводка качалась, то, как зарницы, искрили проволочные скрутки.

Мы вскрыли насадку. Её колодцы были неприступные, пропечённые – вишнёвого цвета. Через каналы, где ещё недавно гулял огнище, тянуло горячим ветром. Витала чёрная пыль. Она обжигала лицо, оседала за воротник суконного костюма, жалила оголённую шею – впекалась в кожу. Когда насадку охлаждали водой из шланга, как в бане клубился горячий пар. Старые оплавившиеся камни мы валили ломами, разбивали кувалдами, грузили на транспортерную ленту и отправляли в думпкары – как мусор. Потом опять поливали вишнёвые кирпичи. И снова была «парная». У ботинок подгорали подошвы, пахло резиной. Наши войлочные костюмы тончали и покрывались жжёными пятнами. Мы потели, пили горячий чай, минеральную воду.

Во время ночного обеда наши новые товарищи покинули мартены. Едва полученные суконные куртки, каски, толстые рукавицы нашли аккуратно сложенными у вещевого склада – утром. Эти люди расплавились, всего на минуту прикоснувшись к огню.

Бездомный старик и бродяга Гудкович тоже загнулся. Последние истёртые зубы у него стучали от холода. Глядя под ноги, он упирался головою в стену медпункта и дожидался, когда закончится пересмена у дежурных врачей и медсестёр. В эту минуту я возвращался в душевую после прожитой ночи.

– Здорово, Фима.

Едва шевеля губами, он отозвался и поведал мне о своей болезни, о проблемах, связанных с нею.

– Когда я первый раз пришёл за таблетками, они спросили мою фамилию и цех. Я соврал. Врачиха подняла какие-то учётные бумаги по профосмотру и не нашла моё имя. Мне дали аспирин, одну таблетку, сделали какой-то неважный укол и написали направление в поликлинику.

Я знал, что у Ефима нет никаких бумаг.

– Вчера я обратился в медпункт повторно. Мне опять помогли. Но врачиха позвала кого-то из кадров, и этот мужик меня не признал. Он дошёл за мною следом почти до самой крыши. Потом из своей конуры я услышал топот уверенных ног. Меня искали всё те же самые охранники, которые охотились за тобой.

– Нашли?

– Как видишь. Мне, Сашка, тюрягу не пережить.

Я решил ему помочь, зашёл в медпункт, попросил антибиотики.

– Ух ты, какой на руку скорый да деловой, – сказала врачиха.

– Я дам четыре талона, больше сегодня нет.

– Значит, даже взятка? Тебя подослал вон тот человечек?

В окошко она увидела Ефима.

– Он болен, – ответил я, – и вы должны ему помочь.

– А ты его знаешь?

– Конечно. Это – Ефим. Он из нашей бригады.

– А мне он сказал, что Николай.

– Вы, наверное, подзабыли.

– Тебя-то я, Саша, знаю неплохо… Вот приедет сюда милиция, то вы ответите на пару с Ефимом.

– За что ответим?

– Вы оба врёте. Тебя уволят, его посадят.

– Таблетки-то дайте, он же трясётся, как заяц, чавкает, словно жаба.

– Зови.

В спасательной школе мы обучались делать уколы. Бывший врач «Скорой помощи» наш Андрюша с кем-то договорился и намедни привёз в контору целый чемодан всяких медикаментов.

– Нам бы ещё больного, – задумался он. – Я бы рассказал и показал, что и как надобно делать в критические минуты. А пока колите друг другу в вены физиологический раствор. Он – безвреден.

От этой напасти я отказался, но сегодня, встретив Гудковича и внимая угрозам медицинского персонала нашего цеха, вызвал по телефону свою спасательную службу, где обучался доброте. Трубку взяла Ирина Сущенко.

– Как хорошо, что ты на месте… Ирина, мне нужна машина с врачами.

– Есть такая машина. Куда подъехать?

– К цеху ремонта металлургических печей.

Федеральные службы не отъезжали от домны. Пожарники тушили огонь, врачи лечили ожоги. Люди, разгребавшие остывающий мусор, падали от усталости. Неотложки приезжали из города и отъезжали обратно в город попеременно, не проверяясь на проходной. Ирину впустили в режимное пространство под честное слово, едва она сообщила о том, что работает врачом в спасательной службе. Мы отвезли Гудковича в нашу обитель и положили его на раскладушку в том же самом проходе, где недавно стояла вода. Ещё лежали мокрые тряпки, гнили полы, плакаты и книги по гражданской обороне, забытые исполнительной властью нашего города. Пахло тленом прогнившего дерева.

– Саня, иди домой и отсыпайся, – разрешил Андрей Николаевич.

– Ты же обещал меня научить делать какие-то уколы. Я привёз пациента.

– Это – хирургическое вмешательство, ты не имеешь права.

– Но другие кололись?

– Безобидно… Кололись. Было.

– Значит дискриминация. Вы недавно ходили в морг. Я знаю, резали трупы, а я ремонтировал мартен.

– Саня, это по блату держали скальпель. На теплотрассе умер один никому не нужный бомжара.

– Фима тоже – бомжара. Он жил в заброшенном помещении.

– Но Фима – ещё живой.

– Ты будешь опять на меня публично ругаться, Андрей Николаевич, что я не знаю, как устроен человек изнутри.

Супруг у Ирины Сущенко когда-то командовал в морге. Звали его Иваном. Мужчина изрядно выпивал. Однажды его поймали с поличным. В мертвецкой стояла початая бутылка. Ивану дали по шапке, и после этого он устроился в спасательную службу – как врач. Сегодня, слушая нашу пустую свару, Иван осматривал Ефима и думал, как его лечить.

– Был случай в морге, – поведал он. – К нам привезли синего человека. Не из колодца, не с теплотрассы, но тоже вроде Ефима почти бомжара. Бухарик выпал из окошка женского общежития с четвёртого этажа и попал прямо в сугроб. Наши врачи, менты, его подруги подумали, что ему – каюк, вздыхали досадно. Стоял морозище минус сорок. В морге горе-любовника раздели, в кармане у него обнаружили паспорт, заточковали в покойницкой книге и положили в подвал до похорон. А тот возьми да очнись. Понять ничего не может. День ли на улице, ночь ли, куда он попал? В проходе мерцает синий дежурный свет. Рядом лежат настоящие трупы, покрытые простынями. Ни храпа, ни тапочек, ни окошек. В помещении – холодрыга, словно на улице. «Эй, – толкает соседа в бок, – это какая наркология?». Тот, понятно, молчит. «Что вы тут все – такие грустные? Обколоты что ли?» – спрашивает бухарик. Была у нас одна боевая дежурная санитарка, одинокая женщина. Ни трупного запаха, ни мертвяков, ни скорбящей их родни – ничего не боялась. Даже денег на лапу не принимала, ей бы – сникерсы да водочки и – сразу всё. Так и прозвали – Верка-сникерс. И вот из мертвецкой выходит наш голый синяк, наружу – все его достоинства, тоже синие, как и сам, и говорит стихами: «Сестрица, мне бы напиться – сушит безбожно. Где же водица?» Она – с копыт и не дышит. Но парниша не растерялся, спас подружку. Вызвал «Скорую помощь» и принял на душу двести грамм.

– А что потом? – спросил Ефим.

– Потом? – задумался доктор. – Потом они поженились и жили долго и счастливо… И умерли в один и тот же день, отравившись палёной водкой.