Каждое утро, услышав мою возню, мамка выходила навстречу и предлагала бокал молока. Я собирался в металлургию, где от рассвета и до заката ремонтировал промышленные дымовые трубы и печи. Бытовки, чтобы погреться, мы не имели и спасались от холода под лёгким навесом, сооружённом из старых помятых листов кровельной жести. Три из них стали стенами. Они предохраняли от ветра. Четвёртый лист лежал как крыша. Но не живые человеческие души волновали моё начальство. Внутри полуоткрытой коробочки находилась электрическая лебёдка. Атмосферная слякоть была опасной для её механизмов. Мы же являлись терпеливыми, крепкими, сильными и надёжными русскими парнями-богатырями, как в советском кино способными на любую работу, в любую погоду. Рядом с навесом стояла закопчённая бочка. В ней горели дрова. Дымило. С утреца мои сотоварищи кипятили горький зелёный чай, а ближе к обеду доставали из своих помятых котомок продукты, принесённые из дома, и варили из них супы. Доска, на которой они сидели, толкаясь во время приёма пищи, опиралась на слабые кирпичные столбики – шаталась. Жалкие с виду люди ели с коленок, согнувшись, виновато поглядывая в сторону конторы, стоявшей неподалёку. Остатки неиспользованной картошки хранились под лавкой в старом ведре.

Недавно мы поднимали верёвкой укосину будущего крана. Нас никто не подгонял. Монтажные работы закончились успешно, без крика, без назиданий. Верёвка стала ненужной. Она без дела валялась на верхотуре, незаметная снизу. Однако исчезла.

– Я понимаю, что это кто-то из наших нашёл дополнительную халтурку и утянул, – сказал Валерик.

Его недавно назначили на место вчерашнего бригадира, ушедшего в запой после полученной травмы. Валерик послушно радел за производство, за наш инвентарь, за материалы. Остальные – мелковатые, ведомые им человечки, мы терпеливо ожидали, что забравший верёвки кто-то себя обнаружит и предложит схалтурить вместе с ним.

Я ответил Валерику:

– Тайна нужна, чтобы не получилось раздора. Иначе мы передерёмся за лучшее послезавтра.

Но за шабашки платили сразу и много. Пропавшая верёвка была надёжной для промышленного альпинизма, входившего в моду.

– Разве это не ты главный халтурщик на комбинате?

– Нет, это не я.

– Тебя накажут.

– Твои понты, Валера, напрасны.

Сегодня наш суетливый деляга сердито отметил, что картошки в его хранилище тоже почти не осталось. И снова с вопросами. И ко мне.

– Кто-то ворует…

– Не знаю…

– Крысят у нас в ночную смену… Ты почему зеваешь? Плохо спишь?

– Я тут – ни при чём. Это, наверное, полтергейст или чубакабра.

Только пропажи имели место.

Если к ней прикоснуться, то дымовая труба снаружи немного тёплая от огня, гуляющего внутри. Когда она не прогревается до верхушки, то в месте появления росы нарастает лёд. Он обрывается и падает, ломая железо. Мы ремонтировали смотровые площадки, разрушенные за годы эксплуатации трубы, и занимались её окраской в сигнальные для самолётов цвета – красный и белый. Первая четвёрка рабочих поднималась на трубу до обеда, вторая – после него. Низовые управляли лебёдкой, разливали краску по вёдрам, готовили дополнительные стяжные кольца для монтажа. Когда заботы у них кончались, люди, поёживаясь, сидели на лавочке или бродили, как я, без дела по горячему прокатному цеху от печки к печке, отогреваясь от высоты, от ветра, от снега.

К вечеру в каждом ведре оставалось немного краски. Вымазывая липкие кисти о будочку, я обновил грязные стены. Наш мастер перепугался. Почти ежедневно мы задавали ему вопросы про зарплату, роптали, ругали нерадивую нынешнюю власть, вспоминали честные времена. В белизне окружающей нас зимы будочка, где стояла лебёдка, стала красной. Она светилась, как знамя вчерашней славы.

– Ты, Сашура, не митингуй. Из конторы это увидят и накажут всю бригаду.

– А что дурного, Пётр Иванович?

Так звали нашего мастера. Он ответил:

– Разве мало было тебе подлой советской власти?

– В то время мне обещали достойную жизнь.

– А по-твоему, нынче она плохая?

– А разве она хорошая? Я же без денег…

– Скажи спасибо, что ты – живой.

– Спасибо, Пётр Иванович.

– Закрась… Немедленно закрась это другою краской. И не позорь мой участок.

– Напротив, я его славлю. Я обновил заржавленные листы, подобранные тобою на свалке металлолома.

– Ну, где я тебе достану новую тёплую будку, чудак-человек? Ты же знаешь, что её сопрут, как верёвки, в первую ночь.

– Поставь охрану…

После ухода мастера я нарисовал эмблему нашей компании и написал под нею злободневное, ядовитое богохульство: «Когда не можешь воровать, тогда работай, твою мать».

За стеною сортопрокатного цеха громыхали тяжёлые краны, дрожали шаткие панельные стены, осыпалась извёстка, с нею крошился старый раствор и ржавело в ожидании «антикора» давно некрашеное железо подкрановых балок.

Дымовая труба качалась от непогоды. Сидя с подветренной стороны, мы говорили о нелюбимой работе.

– Страшно не то, что она опасная, трудная, – признался напарник. – В нашем деле отсутствует творчество. Даже простой строитель, выкладывая новый кирпичный дом, сопричастен с архитектурой. За день он устаёт, но он доволен, и поутру возвращается на свой объект с творческими силами, чтобы обратно созидать что-то оригинальное, интересное: выкладывать сандрики, поребрики, арки, рустованные углы. Мы, Саня, этого лишены.

Назавтра бешеный ветер разрушил подмостки. Толстые доски, вихляясь, летели с большой высоты на здания, на окружающие деревья, ломали ветки, били окна. Приземляясь на твёрдое место, они лопались пополам. Аэрационные фонари прокатного цеха были приоткрыты. Через них на крышу струилось живительное тепло. Подложив под спину две уцелевшие дощечки, я прилёг, чтобы отогреться, и быстро уснул, как сторож в ночное время, с чувством перевыполненного долга.

Проснулся от страха. На пожарной лестнице цеха стояли сотрудники ведомственной охраны. Если бы я попался к ним в лапы, то был бы избит и уволен. Они повсюду искали нарушителей дисциплины и получали за это хорошие деньги. Обратная дорога вниз была перекрыта. Как заяц, я бегло петлял за фонарями в поиске других подсобных лестниц, ведущих в цех, но охотники тоже входили в раж. По рации они позвали подмогу. Уже появились новые гончие, когда меня окликнул вкрадчивый голос. Из-под створки аэрационного фонаря выглядывал бородатый мужчина.

– Влезай ко мне и цепляйся до верёвки.

На мне была страховочная система. Во время проведения высотных работ я с ней не расставался. Мы стремительно спустились на заброшенную площадку, где раньше находилась какая-то неважная техническая служба, утраченная в процессе сокращения штатов. Когда-то сюда приходили по металлическому маршу, но на сегодня его подрезали сваркой, и верхние помещения стали недоступными для подъёма.

– Это – моё единственное жилище, – сказал бородач. – Ты про него никому не рассказывай. Пускай будет так, что мы с тобою не виделись и никогда не встречались. Через час у рабочих окончится дневная смена, и в это время я незаметно опущу тебя вниз.

– Ты кто такой?

– По-вашему – бомж.

– А как тебя величать?

– Я – Фима Гудкович. Ефим Захарович – бывший прапор-парашютист. Меня нагнали из армии с распадом страны.

– Где же ты оставил свои военные документы?

– Тебе не надо про это знать.

– Тогда молчу… Но верёвка-то – наша. Ты, Ефим Захарьевич, её спёр.

– Вы, я думаю, получили другую, новую.

– Это так.

Гудкович прижился на комбинате, как в теле у человека приживается клещ. Бродяга носил суконный костюм и внешне не отличался от настоящих работяг. Чтобы питаться в столовых, в те самые подлые времена мы вместо денег получали бумажные талоны различного номинала. Их частично выдавали под роспись вместо зарплаты. Каждое первое число использованные в столовых бумажки собирали в мешки и сжигали в нагревательном колодце, где металлурги готовили блюмы к прокатному производству. Однажды утилизаторы ушли из цеха, не ожидая подвоха, чуть раньше, чем бумажки сгорели до конца. Гудкович бросился в пламя и спас уцелевшие «деньги». Более месяца он кушал три раза в день. Но вот напечатали новые чеки. От прежних они отличались цветом. Пришла нужда.

– Сегодня я собираю в столовых объедки да хлебушек, – признался Ефим.

Среди рабочих тоже были такие жалкие люди. Им помогали, кормили едва ли не с рук по-христиански, но чаще смотрели безбожно – выше них или сквозь…