На восьмом витке я изменил маршрут. Карина получила свой «Икс-третий» и лобби в 23:20, Витек — квест, а я взял такси до Мабанлока и велел водителю ехать за город, к холмам, где кончались плантации и начиналась промзона.

Увидел я там те же исписанные граффити заборы, заброшенные предприятия и ощущение запустения, как и после Жатвы, но сейчас тут ходили люди в робах и без, туда-сюда сновали погрузчики, разгружали фуры, стоящие прямо у обочин. Кое-где пользовались услугами грузчиков. Один ящик уронили, и бананы рассыпались в пыли.

Я помнил эти места другими. Через месяц здесь сперва появится аномальная зона, потом самоуничтожится корабли Го-Дзи, оставив пять километров идеальной плоскости цвета мокрого пепла, и на этой плоскости будет стоять пустой броневик Мигеля, а возле броневика будет бродить настоящий я. Сейчас же тут кипела жизнь, приезжали-уезжали фуры, портил атмосферы единственный бетонный узел.

— Жди здесь, — скомандовал я таксисту.

— Как долго? — спросил он на английском с жутким акцентом.

— Пока не отпущу. Предположительно до полуночи. Накину сотку баксов сверху.

— Буду ждать, — ответил сухонький филиппинский дед и включил местную музыку.

Хоздвор, куда должен упасть корабль Го-Дзи, был заброшенным. Ржавые запертые ворота просели, сквозь провал в заборе вылезла рыжая собака, затем другая.

Оставив таксиста с напоминанием, что вернусь, я пролез в пролом и зашагал по заросшему хоздвору, разглядывая здания с проваленными крышами, где угнездилась растительность.

Все было неузнаваемым, потому что в прошлый раз мы блуждали тут в тумане. Хоздвор оказался довольно большим и зарос так, что напоминал джунгли, однако никакого корабля я ожидаемо не нашел. Скорее всего, он упадет сюда во время Жатвы.

Надежда, что откроется окно и я вообще застану момент падения, мизерная, но она есть. Мой расчет был на другое: на само место. Вдруг дверь, через которую меня втолкнули, осталась приоткрытой с этой стороны?

Запрокинув голову, я посмотрел на небо, где скапливались облака. Где-то там прячется корабль рапторианцев и ждут своего часа жнецы, а мы этого даже не подозреваем!

Хм… Так может мне лучше спасти Го Дзи, чем всех остальных? Может, как вопрошал Васисуалий Лоханкин, в этом и есть сермяжная правда этой временной петли? Этакий финальный квест? Вот только как найти корабль ящеров? Он, поди, висит где-то на орбите в стелс-полях, невидимый человеческим службам мониторинга космоса.

Отложив мысль на потом, я занялся тем, за чем приехал — занялся поисками намеков на очаг временной петли или аномалию, а то и что-то вроде окна в мой мир.

Хоздвор я истоптал вдоль и поперек. Пробегал его туда-сюда, проходил медленно, истоптал всю траву, пробил тропинки, но никакого окна не обнаружил. Однако сдаваться я не собирался и решил дождаться ночи.

Забравшись в заросли бананов, я сорвал связку спелых. Они были прямыми, плосковатыми и разнокалиберными. Вернувшись к такси, угостил водителя и пошел бродить по промзоне, рассматривая порт, местных, выискивая знакомые лица.

По берегу ходили двое мальчишек лет десяти — собирали выброшенную живность. С наступлением Жатвы их с большой вероятностью сожрут, а у меня три места в перстне, вот только беда: сейчас никого туда не затащить, а в 23:26 они будут спать дома.

К машине я вернулся вечером, заплатил по счетчику.

До часа икс я просидел на капоте такси, скармливая водителю купюру за купюрой, чтобы не уехал. Водитель — сухонький дед с четками на зеркале — считал меня сумасшедшим, но купюры брал.

Все машины уехали, уличное освещение тут не предусматривалось, и на небо высыпали звезды, Млечный Путь обозначился особенно четко.

В 23:25 у деда в животе заурчало, и он мягко завалился на руль, и машина один раз бибикнула. Я стоял в притихшей промзоне и ждал.

В 23:29 перстень ожил, на краю зрения вспыхнула строка значков, и я вложил в нее все, что успел:

— Что мне сделать? Что сделать со своей стороны? Отвечайте по буквам!

Сквозь треск пробилось:

— … жди… гот…

И мир поплыл. Джунгли стекли в черноту, а я остался с двумя слогами. «Жди». «Гот». Речь явно не о готике. Ждите, готовим? Или ждите готовности? Или жди, готовь — а что готовить⁈

Место не значило ничего. Дверь не открылась ни на сантиметр. Сброс петли достал меня в глуши так же буднично, как доставал в Маниле и в «Кали», и от этой будничности хотелось выть…

* * *

Девятый виток я потратил на кольцо.

Идея пришла в черноте и до утра казалась гениальной: если содержимое «Сухого колодца» переживает сброс — надо самому спрятаться в кольцо. Пересидеть сброс в стазисе, где время стоит и куда петля, судя по Карине с Болотовым, не дотягивается. Вынырнуть уже по ту сторону. Ну или хотя бы понять, что будет.

День я провел как примерный житель петли: для разнообразия «Порш Кайен» Карине, звонок Витьку, даже Кукушкину покивал издали для алиби. А вечером заперся в номере, сел на кровать и в 23:29, когда камень налился теплом, накрыл его пальцем второй руки и скомандовал:

— Меня! Внутрь!

Кольцо отозвалось пропорционально уменьшенной тяжестью — триста пятьдесят кило, все на месте, — и больше ничем. Я скомандовал еще раз, зло, по слогам, как дают команду собаке, которая все понимает, но прикидывается бестолочью. Камень теплый, окно открыто, пятеро внутри — а шестого, владельца, дверь не пускала.

Логично, если подумать. Пространственный тайник, который может проглотить собственного хозяина вместе с ключом, — это не артефакт, а анекдот. Из разряда «как впихнуть невпихуемое?» Жнецы такие анекдоты не выдумывают.

Мир поплыл, и я поплыл вместе с ним. Где-то на границе черноты меня накрыло то, от чего я бегал уже который виток.

Клетка. Это не день сурка, это, мать ее, хренова клетка, беличье колесо! Все, что я люблю, она пускает внутрь — Карину, Машу, Болотова, хоть весь остров до полутонны. Наружу она не выпускает ничего. Даже в собственный карман меня не пускает. Я могу быть здесь кем угодно — миллионером, пророком, спасателем, — и не могу одного: перестать здесь быть.

То есть существует единственный способ, но я еще пожить хочу… Хотя стоп… А это вариант?

Но прикончить себя рука не поднялась, а потом и время закончилось.

* * *

Утром десятого витка я проснулся злой, как черт, и решил, что раз день все равно сотрут, можно один раз пожить так, как я действительно хочу, потому в сценарий этого дня я не вмешивался, «Икс-третий» Карине не предлагал, да и вообще ничего не предлагал, не считая одного неприличного предложения, от которого она гордо отказалась.

А чего я хочу на самом деле? При мысли об этом кулаки сжались.

Начну я с мудака, который пил из меня деньги через Карину. С Кукушкина.

Сеанс возвышения духа через тактильность шел по расписанию: два десятка людей в халатах у бассейна, в центре — Еремей с раскинутыми руками, матушка-вода, три стихии. Я подошел к бортику, дождался, пока паства разлепит веки, и громко пропел:

— По крыше сползает старик Козлодоев, пронырливый, как коростель.

Дамы обернулись. На лицах одних застыло недоумение, на лицах вторых — любопытство. Карина разинула рот и наливалась дурной кровью.

— Стремится в окошко залезть Козлодоев к какой-нибудь бабе в постель. То есть в кошелек, — последнее я добавил от себя.

— Рокотов! — выпалила Карина. — Ты рехнулся⁈

Я прокричал:

— Минуту внимания! Хочу представить вам светило космоэнергетики. Еремей Кукушкин, пятьдесят девять лет, уроженец города Урюпинска. Судимость за мошенничество погашена. Молодость лица поддерживает не эманациями, а уколами, деньги на которые берет из ваших взносов. Вопросы?

Воцарилась такая тишина, что было слышно, как в бассейне булькает вода. Кукушкин медленно и величаво, как и положено гуру, поднялся с бортика и смиренно сказал:

— Я очень рад, что ты открылся миру, брат. Но зависть — это яд, и пить его тебе…

Договорить я ему не дал, потому что у меня зачесались кулаки. Я взял гуру за грудки и макнул в матушку-воду. Со всеми тремя стихиями сразу.

Дальнейшее я запомнил урывками: визг паствы, Карина с открытым ртом, второй заход Кукушкина на глубину, мой кулак, впечатывающийся ему в нос. О, как мне в этот момент было кайфово! Как если бы я был лисом, ворвавшимся в курятник, пьяным от запаха крови! Как если закрыть ипотеку и раздать все долги, и в этот же самый момент тебя ублажают сразу пять жриц любви одновременно, и даже не спрашивайте как, это моя личная фантазия, таким не делятся.

Развернуться мне не дали. Налетела охрана отеля, мне заломали руки, и затолкали меня в полицейский пикап. К обеду я сидел в обезьяннике полицейского участка Мабанлока, и это было не самое плохое место на острове: вентилятор под потолком, лавка, компания. Компанию мне составляли пьяный австралиец, у которого из всей биографии осталось слово «Сидней», и тихий местный воришка, укравший, если верить его жестам, что-то размером с курицу. Мне показалось, что я даже припомнил его лицо — был одним из зрителей на арене «Псов», когда я там бился.

Эдмон Дантес в замке Иф хотя бы знал, за что сидит четырнадцать лет. Я сидел за правду о Кукушкине, и сидеть мне оставалось часов десять, но сколько отбывать срок в дне сурка? Но и позитивный момент в ситуации был: новый опыт! Я никогда в жизни не попадал в полицию за битие морд. И вообще, был слишком законопослушным.

Будет прикольно, если на допрос меня поведут к Вечному. Предложу ему взятку и посмотрю, насколько он чтит закон, но никто нами не занимался, будто бы филиппинский бюджет был переполнен и никто не хотел поживиться.

В 23:25 австралиец перестал бормотать про Сидней и мягко сполз с лавки, будто из него вынули батарейки. Воришка кинулся к нему, затряс за плечо и забормотал обеспокоенно по-филиппински. За решеткой, в дежурке, ткнулся лицом в бумаги сержант. Вентилятор крутился. В животах на два голоса урчало.

Жатва пришла в обезьянник городка Мабанлок, и из всей камеры душу оставили только мне — человеку, который единственный знал, что происходит, и единственный не мог ничего сделать.

Перстень ожил, но поместить в стазис было некого. Сквозь строку значков пробилось встревоженное:

— … Ден?.. что у теб… пульс…

Пульс. Они там видят мой пульс? Или что-то вроде показателя «активности»? Видимо, поняли, что мне нехорошо. Я стоял у решетки, смотрел, как урчит на полу воришка, и вместо ответа думал о том, о чем запрещал себе думать девять витков подряд.

Я не знаю, какой виток запишется, а оттого живу так, будто фиксируется только последний, идеальный, а остальное — черновики. А если нет? Если правила петли однажды решат, что хватит, и оставят в реальности вот это — Кукушкина с сотрясением, меня в клетке, Свету с Ваней, до которых Витек и не доехал, потому что я с утра был занят озвездюливанием Кукушкина?

Мир поплыл. Сердце замерло и сорвалось в галоп. Впервые за много витков было страшно оказаться возле броневика Мигеля.

После перезагрузки подумал, что, по-хорошему, наутро следовало посыпать голову пеплом и вернуться к черновикам. Я и собирался. Честно. Я даже отработал Витька с особой тщательностью, двумя сообщениями вместо одного.

А потом не выдержал. Тигр-людоед, вкусивший человечины, приходит к человеческому жилью снова и снова. Так и мне, вкусившему крови, хотелось еще.

Потому я пересекся с Максом, дал ему пятьсот баксов, рассказал историю про бандитов и блондинку, попросил обзвонить айтишников соседних отелей и выяснить, где поселились двое русских, лысый здоровый и бородатый в наколках, Волошин и Шапошников.

— «Маглаяг», — доложил Макс через час, преданно глядя мне в глаза. — Вип-корпус.

— Ты святой человек, Максим, — поблагодарил его я, похлопав по спине. — Ты спас девушку, можешь записать это в свою книгу подвигов. И мне второй раз здорово помогаешь.

— Почему второй? — не понял он, однако возгордился, распрямил спину и приоткрыл рот, выпятив кроличьи клыки.

— Долгая история. До встречи, Макс.

До «Маглаяга» я доехал с битой в сумке и с холодным пониманием, что делаю глупость, но очень уж хотелось. Папаша был в том же списке, что корабль Го-Дзи: не трогать, сюжетообразующее для моей ветки реальности, чревато. Через месяц по вине этого человека убьют Карину и Машу, сожгут Настю, а сам он прикажет найти меня и ликвидировать — и тем самым соберет мой клан, потому что «Безымянный» родился не из дружбы, а из общего горя. Убивать его нельзя.

Но никто не говорил, что нельзя посмотреть ему в глаза и пересчитать зубы. Было интересно: он всегда был такой мразью, или худшее в нем пробудили власть и безнаказанность? И врезать от души ему тоже было интересно. В мирной жизни я не замечал, что мне нравится бить людей. Плохих людей.

— Имел гуся, порося, кобелину с женой, и два рога́, как у лося́возвращались домой, — пропел я злую песню.

Жил, как олень, но теперь хватит!

Папашу я нашел у бассейна вип-корпуса «Маглаяга». Издали узнал его лысый череп, блестящий на солнце, гладкий, как кегельный шаг. Или не он, а кто-то похожий? Поправив лямки сумки, я направился к нему, ощущая горячечный азарт.

Он! Лысый, здоровый, с золотой цепью в палец толщиной, он развалился на двух шезлонгах сразу и лениво цедил что-то из запотевшего бокала. Рядом, в тени, сидел плечистый жилистый тип с бородкой, расписанный синими куполами от ключиц до запястий, — Волошин. Амира и Тори, дочери-сестры Тетыщи, с ними не было.

Сердце заколотилось от предвкушения. На моем лице застыла улыбка Джокера.

Бой-филиппинец, мальчишка лет шестнадцати, принес им поднос, споткнулся о шезлонг и плеснул коктейлем на плитку.

Папаша, не вставая, отвесил пацану подзатыльник — небрежный, вполсилы, как двери захлопывают. Мальчишку унесло вместе с подносом. Волошин втыкал в смартфон и глазом не повел. Вот же хренова статистика — ну как так вышло, что оба не только сохранили души, но и стали чистильщиками?

Как же я всю жизнь ненавидел упырей, считающих, что они имеют право унижать, потому что у них есть бабло. Вот кому бы лишиться души в первую очередь! А поди ж ты… Или просто лишаться нечего? Нет у них души.

— Павел Павлович Шапошников? — спросил я, опуская сумку на плитку и расстегивая ее.

Он спокойно поднял на меня белесые глаза и спросил:

— Мы знакомы?

— Пока нет, — осклабился я, мысленно примеряясь, как врезать ему так, чтобы он не успел среагировать. — Мне нужно кое-что вам передать.

— Ты курьер? — спросил он равнодушно, все так же держа бокал.

Обидно будет, если отобьет удар и мне наваляет.

Нужно было притупить его бдительность, и я заговорил:

— Помните, вы отдыхали в Москве и познакомились с одним очень авторитетным человеком?

— С Александром? — все так же буднично спросил Папаша. — В «Рэдиссоне».

Схватив биту, я со всей дури врезал ему поперек морды. Хрустнуло. Брызнула кровь.

Выругавшись, на меня бросился Волошин, выставил предплечье, гася удар, а второй схватил биту и ударил меня топчущим. Я отлетел в бассейн к прыснувшим в стороны детишкам. Волошин нырнул следом. Умирать мне было, наверное, нельзя, потому я увернулся и вылез на бортик, где охранник встретил меня ударом в лицо. Второй перехватил Волошина, получил по морде и плюхнулся в бассейн, обагряя его кровью.

— Дай, мазафака, дай! — проревел я гроулингом.

Волошин добрался до меня, засадил по ребрам. Искры из глаз посыпались, но я привык к боли. Еще двое навалились на Волошина и нейтрализовали его.

В прежнем теле я бы уложил Волошина на замахе, охрану — на подходе, и ушел бы через забор раньше, чем кто-то набрал полицию.

Теперь же оставалось только терпеть тычки и затрещины.

В участке Мабанлока меня встретили как родного, сами того не зная.

— Сержант Рамос, — сказал я разбитыми губами, читая бейдж, который выучил еще вчера. То есть, сегодня, но в прошлой петле. — Кофе у вас в аппарате отвратительный, в камере дует слева, а австралиец, которого привезут к вечеру, будет петь про Сидней. Селите меня сразу на дальнюю лавку.

Сержант Рамос посмотрел на меня долгим взглядом человека, который в понедельник вышел не на ту работу, и молча перекрестился.

В этот раз был допрос, где я честно все рассказал про Жатву, про то, какой Папаша урод, а Волошин и того хуже. Попросил найти Вечного и передать ему привет. На меня смотрели, как на психа, и не знали, что со мной делать. Взяли кровь на психотропные вещества и оставили в обезьяннике. Волошина, избившего охранника, держали в другом месте.

Обезьянник был тот же. Лавка та же. Ребра болели так, что дышать получалось четвертинками, и каждая четвертинка отдавала в заплывший глаз. «Живучесть» тридцать восьмого ранга осталась в другом теле, на пустоши, а здешнему телу я за один день устроил то, чего оно не видело за тридцать два года.

Австралиец пел про Сидней. Я лежал на дальней лавке и подводил итоги.

Кулаками из петли не выбьешься — проверено. В карман не спрячешься — проверено. На жалость не возьмешь, местью не подкупишь. Клетка не реагирует на художества, она их просто стирает — но я больше не имел права на художества, потому что не знал, какой из моих черновиков однажды подошьют к делу. С завтрашнего утра — никаких срывов. Работаем как разведка: тихо, по одному вопросу за виток, и копим ответы.

В 23:25 австралиец допел. В 23:29 перстень ожил, и я потянулся к строке значков уже без надежды, по протоколу — задать свой единственный вопрос.

Но не успел его задать.

Из строки, сквозь треск, пробился голос — мужской, незнакомо-знакомый, с мягким испанским акцентом, и от первых же слов у меня перехватило дыхание:

— Ден. Это Мигель. Я выбрался. Слушай вниматель…

Мир поплыл.

…пахло лавандой, Карина за стеной сбилась на третьей ноте, а в ушах у меня все еще стояло: «Я выбрался».