Утро двенадцатого витка началось с канцелярии. В лобби-шопе «Эвелин» я купил блокнот с пальмой на обложке и ручку и до завтрака исписал три страницы вопросами, вычеркивая лишние, пока не остался костяк.

Толку от блокнота, если честно, никакого: завтра утром он будет лежать в лобби-шопе девственно чистым, с той же пальмой, и мне придется восстанавливать список по памяти. Но продажник во мне твердо знал: пока не запишешь — не сформулируешь. База данных все равно у меня в голове, а голова, точнее опыт — единственное, что в этом мире не возвращается поставщику.

Как работает связь с кланом, я понял, разбирая по секундам все свои окна с сообщениями, от первого нечитаемого до вчерашнего «я выбрался».

Первое: окно живет секунды, и делить их надо на прием и передачу. Второе: мой вопрос уходит в конце окна, а ответ приходит в начале следующего, потому что у них там, снаружи, между моими витками проходит полторы минуты, и за эти полторы минуты они успевают подготовить и сжать ответ. Третье: слова надо резать до костей, без всяких «пожалуйста, уточните» — одно слово на одну мысль.

Рутину я отработал между делом: Витек получил свой квест, Карина — «Икс-третий» и лобби в 23:20, а Кукушкин — мой вежливый кивок издали, что после десятого витка можно было считать чудом самообладания. Бить морду ему не стал, потому что в тюряге сидеть было скучно.

В 23:26 упал первый бокал. В 23:29 перстень налился теплом, и сквозь строку значков пробился голос — мигелевский, с его мягким акцентом. Мигель сам прошел тут туеву хучу витков и умел формулировать мысли правильно.

— Ден. Окно короткое. Отвечай одним словом. Мы строим ловушку. Готовит Тетыща. Нужен твой…

Обрыв. Чернота.

В начале тринадцатого витка я зарычал в постели. Я уже две недели почти жил в этой петле! При этой мысли я взвыл. Карина не слышала, потому что самозабвенно пела в душе.

«Нужен твой» — что⁈ Палец? Автограф? Образец ДНК?

Я честно старался не сойти с ума. В черноте, где нечем дышать и нечего сжать, я повторял, как мантру, свое единственное слово на завтра…

— Мой — что? — выдохнул я в окно тринадцатого витка, вложив в два слова всю дикцию, какую наработал за годы переговоров.

Ответ пришел через сутки, ставшие для привычного мне мира девяноста секундами:

— Сигнал. Регистрации. Чистильщика.

Три слова, и каждое я успел расслышать чисто, будто Мигель начитывал их по слогам в микрофон. Мир поплыл, а я стоял посреди тающего лобби и мысленно вертел эти три слова так и этак.

Сигнал регистрации чистильщика. Ловушку можно навести на сигнал, который система выдает в момент, когда претендент становится чистильщиком. Логично: регистрация — это, наверное, единственный громкий, чистый, ничем не перебиваемый всплеск в эфире.

Одна беда. В петле я не чистильщик. Я мужик с пивным животом, бесполезной битой и кольцом, полным спящих людей…

— В петле я не чистильщик, — сказал я в окно четырнадцатого витка. — Как?

Сутки ожидания я скоротал образцово: сводил Карину на завтрак и даже выслушал про женскую энергию, дал Эдрику сотку — это уже стало приметой, — а вечером, стоя в лобби, поймал себя на том, что волнуюсь.

Мигель ответил:

— Стань им. Как тогда. Тетыща взял резонатор. Держись… Крош тоскует.

Голос на последних словах сменился женским, теплым, и я узнал его раньше, чем осознал: Вика. «Крош тоскует» — это она вставила, не Мигель. Мигель не стал бы тратить драгоценные слова на кота.

А у меня от этих слов перехватило горло сильнее, чем от всего остального.

Крош. Рыжая наглая морда, сержант, гроза скейров, — сидит возле моего пустого тела на пустоши цвета мокрого пепла и воет. Или нет никакого пустого тела?

Неважно. Меня там нет — это факт. Коты не воют, но мой — воет, я знал это так же точно, как то, что Карина утром собьется на третьей ноте. Для Кроша не прошло и четверти часа, а он уже понял: хозяина нет. Хозяин где-то, где его не достать ни «Эмпатической связью», ни когтями.

— Держусь, — крикнул я в тающий мир. — Скажите Крошу, что я держусь!

«Тетыща взял резонатор» — тот самый, седьмой компонент портала, который стоил сорок восемь миллионов, его нам не хватало, чтобы собрать портальное устройство. И слава всем богам, что остальные запчасти остались на базе!

Снаружи прошло пятнадцать минут. Они собирают машину, которая выдернет меня отсюда, и этой машине нужен мой регистрационный всплеск — маяк, на который она наведется.

«Как тогда» — значит, недостаточно просто стать чистильщиком. Похоже, важно, чтобы всплеск случился там же и так же, как в той реальности, откуда меня перенесло, иначе им не настроить портальное устройство или что у них там получилось. Координата ловушке нужна та, что уже есть в базе данных системы: моя регистрация как чистильщика. Один в один, как было.

Вот теперь все сложилось в картинку, и она мне не понравилась.

Мой номер — вот он, с рыжей Австралией на потолке. Мне нужно завалить горничную — неведомую женщину, потерявшую душу. Случилось это то ли под утро, то ли утром.

В общем, мне надо максимально точно воспроизвести последовательность действий пятнадцатого ноября, когда Карина присосалась к Кукушкину, я решил с ней расстаться, осознав, что променял любящую и любимую женщину на куклу, нажрался до бесчувствия, проспал конец света, а ночью или утром шестнадцатого убил обратившуюся горничную — и система зарегистрировала чистильщика Дениса Рокотова, номер такой-то, координаты такие-то.

Ночью или утром. Шестнадцатого.

А моя петля заканчивается в 23.30 пятнадцатого ноября. Я двенадцать раз… нет, уже пятнадцать раз прожил этот день, и ни в одном не наступило утро. Игла считывающей головки проигрывателя каждый раз будто попадает в выщерблину на пластинке реальности, и меня перебрасывает в исходную точку. Все мои витки — это день без завтра. А ловушке нужен именно завтрашний рассвет: тот миг, когда я, помятый и перепуганный, размозжу голову горничной и получу статус чистильщика.

До утра мне не дожить. В прямом смысле: меня выключает раньше.

— Как пройти ночь? — спросил я в окно шестнадцатого витка, уже плывущее, уже тающее. — Сброс раньше утра. Как пройти ночь⁈

* * *

Сутки семнадцатого витка я прожил на автомате, как машинист, который ведет состав по знакомому перегону и думает о своем. Витек. Карина. Сотка Эдрику. Кивок Кукушкину. Пиво Болотову — просто так, без фокусов: Болотов был уже в кольце, но его копия сидела у стойки, рассказывала Рамизу про Обь, и не выпить с ним я не смог.

— За сыновей, — сказал я, поднимая кружку.

— О! — обрадовался Болотов. — Наш человек! А у тебя сын есть?

— Есть. Ванька. Восемь лет.

— Держись к нему поближе, Дениска, — посоветовал он, и я кивнул, потому что именно этим и занимался все эти витки.

В 23:29 перстень ожил.

— Ты уже проходил ее, — сказал Мигель сквозь треск. — Один раз. Вспомни. Как в первый раз, Ден. Сделай все…

Чернота…

«Ты уже проходил ее. Один раз».

В черноте не бывает ни времени, ни тела, но злиться там можно — проверено. Я злился и перебирал ту ночь, первую, настоящую, единственную ночь с пятнадцатого на шестнадцатое, которую мое сознание проехало насквозь и вынырнуло живым с той стороны.

Что я делал? Я это уже вспоминал — на третьем витке, когда высчитывал время сброса. Тогда я вспоминал Славу КПСС и полночь. Теперь я вспоминал себя.

Вечером пятнадцатого ноября я поссорился с Кариной. Она ушла на ночную вечеринку у бассейна, к своим одухотворенным, а я остался в номере — злой, униженный, с початой бутылкой рома из мини-бара. Ром кончился быстро. Дальше я пил виски, тоже из мини-бара, дорогущий, но мне было плевать. Я пил, как пьют не для удовольствия, а для наркоза, и где-то между шестой и седьмой сотней граммов я отрубился мордой в подушку, а проснулся утром шестнадцатого, в новом мире, с похмельем и обратившейся горничной за дверью.

Пьяное, мертвое, отключенное сознание — единственное, что прошло сквозь ту ночь.

Семнадцать витков я проживаю этот день трезвее, чем когда-либо. Я не пью ничего крепче пива, потому что день должен быть чистым: реакции, расчеты, скрипты, окно в 23:29, каждая секунда на учете. Я выстроил себя в идеальный инструмент контроля — и этот инструмент сбрасывается каждый вечер.

А в ту единственную ночь, когда контроля не было вовсе, — я прошел.

Может, совпадение. Может, тогда просто не было петли, и сравнивать нечего. Но Мигель сказал: «Вспомни». Мигель сидел в этой яме до меня, и ему удалось выбраться. Если он имел в виду то, что я думаю…

Чтобы выбраться из петли, мне нужно напиться до беспамятства. И доверить свое спасение Тетыще…

…пахло лавандой. Карина за стеной завела свои три ноты, и я, лежа под рыжей Австралией, впервые за все витки подумал о мини-баре.