«Фак ю, Хорхе» в очередной раз я выдал вяло и без огонька. За дверью помолчали и ушли, и даже ругани не последовало, а жаль, ведь филиппинская ругань в последнее время была мне как утренний кофе. Я лежал, смотрел на рыжую Австралию, то самое рыжее пятно от протечки в углу потолка, и думал, что рутина стирает даже любимые реплики: на третьем витке эта фраза казалась остроумной и дерзкой, а сегодня отработала будильником.

— Нахум Панганибан, — пробормотал я и продолжил жить в петле.

Карину я купил, не поднимаясь с кровати. Она вышла из ванной, набрала воздуха, и я сказал в потолок:

— «Икс-третий», белый, круиз-контроль, в 23:20 в лобби с вещами.

— А почему таким тоном, будто ты мне одолжение делаешь? — обиделась Карина.

— Я сделал тебе интересное предложение. Нужна машина, выполняешь условие, хочешь трахнуть мой мозг — до свидания. Точка.

Подумав немного, Карина захлопнула рот и через четверть часа уже упорхнула на возвышение духа, что-то напевая себе под нос.

Две реплики и один вопрос — мой личный рекорд.

Витька я отработал между яичницей и второй чашкой кофе — «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять. Ответ «это гениально» пришел с той же потерянной запятой.

План на день умещался в одну строку: Семен Семеныч Болотов, сто десять килограммов, «Калигайахан».

У бассейна мне навстречу прошла Маша с полотенцем через плечо. Она решила-таки присоединиться к Еремею, или просто хотела искупаться? Неважно, остался один вопрос, который я забывал задать все предыдущие разы.

— Маша, — окликнул я ее.

Девушка вздрогнула, оборачиваясь, удивленно вскинула брови, приоткрыла рот, но я не дал ей произнести ни звука.

— Маша, скажи, а за какой подругой ты сюда поехала?

Вместо ответа она покрутила пальцем у виска и потопала дальше. Пацифистка со сбитыми костяшками.

Настоящая Маша (или альтернативная версия этой?) сидела у меня в перстне вместе с Кариной, Яной и Настей, и от этой мысли я до сих пор чувствовал себя не то спасателем, не то коллекционером. Я собирал их, как дед Мазай — зайцев, только мои зайцы не знали, что паводок назначен на 23:26 и отменять его никто не собирается.

В «Кали» я вошел в полдень. Мрамор, колоннада, у стойки — знакомый бас: Болотов, интенсивно жестикулируя, рассказывал Рамизу про рыбалку на Оби. Я уже знал, на каком слове он расхохочется, и пришел ровно к этому слову, будто на спектакль, где у меня абонемент.

Образ молодого Рамиза, к которому я уже привык, постепенно стирался, на его месте воцарялся этот грузный неприятный тип.

— За знакомство, земляк, — проговорил я, подвигая ему пиво.

Не подозревая подвоха, Семен Семенович с радостью ее принял и сразу же отхлебнул. Как писали на одном форуме, сделав мой день, «святая простата».

— О, наш человек! — радостно воскликнул он. — Откуда будешь?

— Из Самары. Зовут Денис.

— Дениска, — он посмаковал имя, сжал протянутую руку своей лапищей и смягчился, в который уже раз на моей памяти и в первый — на своей. — У меня сын Денис, твоих лет аккурат. Я ему утром звонил. Он мне знаешь, что сказал? «Батя, ты там не загуляй».

— И как, не загулял?

— Обижаешь, — Болотов еще отхлебнул (оп, и трети пива нет) и погрозил мне пальцем, толстым, как черенок лопаты. — Я мужик семейный. Загул, это когда возвращаться не к кому. А у меня Новосиб, сын, гараж и лодка.

Хотелось пошутить, что жена лучше, чем лодка, но я смолчал. Мало ли что у него с женой, вдруг расстроится, а это в мои планы не входило.

Впрочем, по фиг. У меня бесконечное количество попыток. Или нет?

Давным-давно в далеком-далеком детстве я мечтал о дне рождения, как у богатого одноклассника Пашки Водичева: чтобы в кафе гулял весь класс и все меня любили. Так почему бы сегодня не насладиться закрытием гештальта, пусть это и всего лишь игра?

Дальше я отработал день рождения: объявил, что плачу за всех, по секрету всему свету рассказал, что выиграл крупную сумму и хочу шикануть, назначил сбор на 22:00 и сунул бармену сотку сверху за то, чтобы играла наша музыка. Народ радовался: человек сорвал куш и не жадничает! Пожалуй, любовь к халяве — самая сильная, это чувство вне возраста, пола и национальности.

Мне хотелось просаживать деньги, радоваться и радовать. Интересно, хватит ли бабла, если гулять полтора часа и всех кормить-поить? Должно хватить. Впрочем, когда придет пора расплачиваться, ни одна банковская система не будет работать.

Почему бы не расслабиться и не почувствовать себя гангстером из фильма, который швыряет деньги направо и налево и которого все любят?

Именно поэтому я собрал народ за час до Жатвы, тем более, многих из них я назвал бы близкими: грубиянку-Вику, Рамиза, Болотова, Рихтера, Лизу…

Снова ощутил укол ревности в ответ на то, как она смеется над шуткой ее кавалера. Опять проснулось желание пересчитать его ребра. Как сильно изменился рассудительный интеллигентный я! Чуть что — и морды бить!

Когда я появился в баре и начал сорить деньгами, ко мне прилипли модельки Яна и Настя и не отходили ни на шаг, ловили каждое слово, заливались после каждой шутки.

Ну еще бы — чувак просто денежный мешок! Заказывает самую дорогую алкашку, самые экзотичные блюда. После каждого лошадиного ржания сует баксы девкам в декольте. Насте и Яне нравилось, Вика смотрела с осуждением и кривилась, а когда я попытался и ей сунуть сотку за ремень юбки, шлепнула меня по руке.

Поднявшись со стула, Семен Семенович воздел над головой рюмку и провозгласил:

— За Дениса! За русскую душу!

Выпили.

Теперь Яна сказала:

— За именинника!

Снова выпили. Потом — за тех, кого с нами нет.

Поднимая бокал в ответ на чужие тосты, пересчитывал по головам тех, кого уже отправил в стазис, и отчаянно пытался придумать, кого спасти еще. Похищать детей? Они точно души не теряют. Брать взрослых наобум? Так я не помню, кто сохранил душу.

К вечеру бар «Кали» гудел. Болотов держался у стойки, я держался Болотова, а на пальце у меня спало кольцо с двумястами сорока килограммами остановленного времени. Голова кружилась от выпитого, мысли были плавными и плотными.

В 23:20 я предложил Болотову примету собственного изобретения:

— Семен Семеныч, у нас в Самаре как заведено: именинник загадывает желание, а самый надежный человек за столом держит палец на его кольце. Но не отпускай, пока я не загадаю. Ты тут самый надежный, как я погляжу.

— Скажешь тоже, — пробасил Болотов, но было видно: он польщен. — Давай свою примету. Только не тяни, а то пиво выдохнется.

Я посмотрел на Вику, листавшую меню. Возле нее выстроился рядок опустевших бокалов разных форм. Она баловалась коктейлями и, видимо, поставила цель разорить толстосума, то есть меня.

Болотов положил палец на камень — лапища накрыла половину моей кисти. Я начал считать про себя секунды, когда приоткроется дверь между мирами, и почти поверил, что в этот раз все будет просто.

В 23:26 у дальнего столика зазвенел упавший бокал, и одиноко сидящий мужчина средних лет в белой рубашке сполз со стула на пол, заурчал.

— Э, братишка, что ж ты так! — Болотов сорвался с места. — Перебрал, что ли? Держись, сейчас…

— Семен Семеныч, стой! Желание же!.. — возмутился я.

Куда там. Он уже сидел на корточках возле упавшего, подсовывал ему под голову свернутую салфетку и требовал у официанта воды. Как же не вовремя! Перстень на моем пальце дернулся, налился теплом, на краю зрения вспыхнула строка значков, и я успел только надиктовать в нее привычную мантру: «Вытащите, временная петля, помогите» — глядя, как самый добрый человек этого острова спасает того, кого уже нельзя спасти.

Окно погасло. Мир поплыл.

Я даже не выругался. Сам виноват, ведь знал же, кого спасаю. Этот простодушный человек через две недели поверит псам Папаши, потому что «все свои», «земели», «братья». Он к любому упавшему рванет первым, и никакая примета его не удержит. Планировать спасение Болотова рядом с падающими людьми — все равно что положить кусок мяса перед собакой и просить не смотреть.

Чернота меня в этот раз почти успокаивала.

* * *

Очередная перезагрузка встретила как обычно: пахло лавандой, Карина сбилась на третьей ноте, и утро шестого витка я расписал по минутам еще до того, как открыл глаза.

Ошибку я разобрал за ночь, если то, что происходит между витками, можно называть ночью. Болотова нельзя держать там, где падают люди. Значит, надо увести в номер или куда-то, где никого нет поблизости, или сделать так, чтобы он не смотрел по сторонам. Уличная часть бара, у бассейна, спиной к залу: подсветка воды, пальмы в кадках, за спиной колоннада, и первые тела упадут за ней, в зале, — а до бассейна Жатва доберется на минуту позже. Минуты хватит.

Утро прошло по накатанной: реплика Карине, два сообщения Витьку, такси. В «Кали» — знакомство, пиво, «батя, ты там не загуляй», день рождения. Одно и то же который день подряд, казалось, слова уже стерлись от частого употребления, но я следил, чтобы произносить их так же, как вчера: любой виток мог оказаться тем самым, который засчитают. Ну или просто последним, так что вечером я увел Болотова к бассейну — дело важное к нему есть.

Мы прошли мимо курящего мужика, Семен Семеныч тоскливо на него посмотрел, и это дало ему тему разговора минут на десять: как он бросал, как срывался и как в итоге победил, потому что сын-зожник сказал: «Фу, батя, от тебя пепельницей пахнет».

Я слушал, поддакивал и держал его палец на камне, как и в прошлый раз, рассказав о Самарской примете. Да, дурацкая придумка, но, если сработала, почему бы не пользоваться?

В 23:26 за колоннадой зазвенело и глухо стукнуло. Болотов повел ухом, будто почуявший дичь сторожевой пес.

— Гуляют, — сказал я. — Днюха же. Загадываю, Семен Семеныч, не отпускай.

Перстень ожил и обжег фалангу. Строка значков вспыхнула, и сквозь нее, впервые за все витки, пробилось адресное, живое:

— … Ден… слыш… мы теб…

Меня бросило в жар. Они меня слышат! Не «держись», не обычные слова в пустоту, нет! Они отвечают! Я вцепился слухом в обрывки, дожимая и достраивая слова, а на эти полсекунды забыл, что у меня в руках чужой палец и секундное окно скоро закроется.

За колоннадой закричала женщина. Болотов развернулся всем корпусом — палец ушел с камня раньше, чем я успел вдавить.

— Там же это… — начал он, и мир потек цветными пятнами, унося его недосказанное «помочь надо» туда же, куда и все остальное.

Твою налево! Какая сложная оказалась цель!

Но ничего, у меня есть много попыток.

В черноте я провел разбор полетов. Окно живет секунды, и потратить их можно либо на руки, либо на уши. Совместить не выходит: я не Юлий Цезарь, да и Цезарю не приходилось спасать центнер сибирской доброты, который разворачивается на любой крик и несется причинять добро.

Значит, так. Сегодня — руки. Слушать своих буду завтра, когда Болотов уже окажется внутри перстня, и торопиться станет некуда.

* * *

Седьмой виток я вел, как хирург — плановую операцию: без особых эмоций, просто выполняя последовательность нужных действий.

Утро отыграл как по нотам, ни разу не сбившись. Днем в «Кали» я не стал ждать вечера и провел с Болотовым репетицию, как когда-то с Машей.

— Фокус покажу, — сказал я ему за стойкой, показывая кольцо. — На спор. Ставлю ящик пива, что в 23:26 не сможешь простоять минуту, не отдернув палец от этого камня. Что бы ни происходило вокруг.

— Это что за фокусы такие? — прищурился Болотов. — В девяностые меня наперсточники на вокзале уже учили жизни, а ты что задумал, Дениска?

Он ухватился за перстень так, словно хотел его с меня стянуть. Пошевелил бровями, напрягся, ожидая, что его долбанет током, обожжет, но ничего подобного в течение минуты не произошло, он отпустил меня, но так и не расслабился, спросил:

— В чем подвох?

— Во времени. Подвох в том, что вокруг будет шумно. Твое дело — палец. Минута. Ящик пива.

— А если простою? — неуверенно спросил Семен Семенович.

— Ящик твой. Потом повторим, и второй ящик сыну отвезешь, безалкогольного.

— Безалкогольное — это не пиво, а недоразумение, — заявил Болотов и хмыкнул: — Ну ладно, давай попробуем.

— Главное — выстоять в определенное время, — выставил я свое условие.

Болотов положил палец на камень и еще одну минуту отстоял, хотя я нарочно ронял пепельницу и вскрикивал ему в ухо.

— Странный ты мужик, — пожал плечами он.

Я заказал нам по кружке пива. Пока пили, он рассказал мне про сына — сам, без моих подводок. Что тот работает на стройке прорабом и понимает в бетоне больше, чем его начальство. Что в шестнадцать разбил отцовскую «Ниву» и две недели сам зарабатывал на ремонт, разгружая фуры. Что утром перед вылетом бати в отпуск каждый раз звонит первым и говорит одно и то же.

— Батя, ты там не загуляй, — пробасил Болотов, и по нему было видно: главное в жизни у него получилось. — А я ему: не загуляю. Слово держу.

В той, настоящей моей реальности этот звонок был у них последним. Семен Семеныч Болотов погиб на коленях перед людьми, которых считал своими, и глаза у него остались добрыми, а его сын Денис, мой тезка и ровесник, так и не узнал, что батя не загулял. Он вообще ничего, скорее всего, не узнал, потому что с семидесятипроцентной вероятностью лишился души.

Сегодня я собирался вернуть его бате должок за всех, кого не уберег. Если уберет палец с кольца, просто схвачу его за руку, ведь главное — физический контакт. Если успеет мне врезать, через пару минут я вернусь в невредимое тело.

Вечером мы стояли у бассейна, спиной к колоннаде, лицом к подсвеченной бирюзовой воде. В порыве чувств Болотов заказал нашу музыку, «Владимирский централ», и был отфутболен барменом, не нашедшим такого в плейлисте. Потому Семен Семенович пел сам, вполголоса и мимо нот.

— И зачем, Дениска, деньги на меня переводить? — благодушно спросил он, дотронулся до кольца, отдернул руку, убедился, что подвоха нет и теперь надолго взял меня за перстень двумя пальцами. — Ты вроде мужик умный, а споришь, как студент.

— У меня день рождения, — сказал я. — Имею право на глупости.

— Это да, — согласился Болотов. — Это святое.

В 23:26 за колоннадой зазвенело. Я был готов и успел первым:

— Семен Семеныч, а сын твой — он в отца пошел? Ну, характером?

— Сын-то? — Болотов развернулся не к залу, а ко мне, и лицо у него помолодело лет на десять. — В деда он пошел, если честно. Тот тоже упрямый был, как…

Перстень ожил, сжал палец, нагрелся.

Я накрыл лапищу Семен Семеныча ладонью, вдавил палец в камень и мысленно скомандовал сохранить Болотова в «Сухом колодце».

Семен Семеныч Болотов исчез, не договорив про деда. Беззвучно, вместе с недопитой кружкой, которую держал во второй руке, — кружка ушла в стазис за компанию, и я мельком понадеялся, что пиво там не выдохнется. Время внутри стоит, значит, не выдохнется.

Кольцо вроде как потяжелело. Шутки ли, в нем за триста сорок кило, пятеро взрослых, а с кружкой — триста пятьдесят без малого. Оставалось чуть больше ста пятидесяти килограммов на целый остров, но об этом я запретил себе думать до завтра, потому что завтра у меня теперь было всегда.

Испуганно завизжала Настя, которая, оказывается, за нами наблюдала.

— Не загулял, Семен Семеныч, — сказал я бирюзовой воде. — Слово держишь. Молодец. Надеюсь, не зря я на тебя три витка потратил…

Сквозь значки на краю зрения в последние полсекунды окна пробился женский голос, и звучал он четче, чем когда бы то ни было. И я готов был поклясться, что слышу в нем улыбку:

— … Ден… прошло десять мин… мы тебя СЛЫШИМ… готовь…

Слышим. Не «держись» — слышим!

Мое послание дошло! Значит, канал работает в обе стороны! А еще значит, что за мои семь суток там прошло десять минут, клан не просто ждет — клан что-то готовит.

Мир поплыл, колоннада потекла, бирюзовая вода бассейна смешалась с небом. Я стоял посреди таящей реальности, а в сознании бился единственный вопрос, который я собирался прокричать в следующее окно.

Что мне сделать со своей стороны? Чем помочь?

…пахло лавандой.