Утро третьего витка я вел, как дирижер — заигранную до дыр увертюру. Я знал, где вступает фен, где голос Карины в душе сорвется, и в какую секунду постучат в номер.

— Фак ю, Хорхе! — сказал я за мгновение до стука.

За дверью охнули, звякнул поднос, и шаги торопливо удалились. Бедное горничное. Я третий день подряд порчу ему утро, а оно даже пожаловаться никому не может, потому что не помнит.

Карина вышла из ванной в тюрбане, набрала воздуха для утренней порции претензий, но я успел первым:

— Карина, я понял, как сильно люблю тебя и хочу сделать счастливой. Сегодня улетаем в Москву, из аэропорта — сразу в салон покупать «Икс-третий». Белый, с круиз-контролем. Условие прежнее… то есть одно: в 23:20 ждешь меня в лобби с вещами. Опоздаешь — куплю себе мотоцикл.

Вчера на эту операцию ушло три реплики и «серьезнее некуда». Сегодня я уложился в одну. Если так пойдет и дальше, к десятому витку хватит движения бровью.

Карина похлопала ресницами, поискала подвох, не нашла — и через четверть часа сборов упорхнула на сеанс возвышения духа. Пусть ее. Теперь я знал: с «Икс-третьим» в голове ее женская энергия трансформируется куда надо.

Витька я отработал по накатанной, даже не сверяясь с памятью: «квест на днюху», дробовик и холодняк, Свету заранее научить стрелять. Ответ пришел тот же, слово в слово, с той же потерянной запятой, и я поймал себя на том, что улыбаюсь этой запятой третий день подряд.

Оставался главный вопрос дня, и он молчал у меня на пальце. Камень «Сухого колодца» был мертвым и холодным, и до 23:29 никакими силами нельзя было выяснить, там ли Карина. Та, вчерашняя. Если стазис пережил сброс, то вчера я действительно спас человека. Если нет — я просто красиво взмахнул рукой, а жена растворилась вместе со вчерашним днем.

Думать об этом до вечера я себе запретил. Получалось так себе: мысль зудела, как муха над ухом.

А за стеной, между прочим, пела вторая Карина. Живая, теплая, свежекупленная. От такой арифметики ехала голова, потому я загнал ее — арифметику, не Карину — в дальний угол, закинул на плечо сумку с «Нагибатором» и пошел работать.

Номер триста двенадцать отозвался на второй стук:

— Кто?

— Муж той дуры, что слюни по Еремею пускает, — сказал я. — Есть разговор и работа на день. Оплата вперед.

Щелкнул замок. Все-таки есть в мире константы: скорость света, разгон «Икс-третьего» до сотни и Машино любопытство.

— И чего тебе надо, муж дуры? — скептически поинтересовалась Маша, узрев меня на пороге своего номера. — Денис, кажется?

Вчера на вербовку ушло четверть часа. Сегодня я знал наизусть, где она хмыкнет, где прищурится и в какой момент вложить ей в руки мой паспорт, потому уложился минут в семь. Деньги Маша опять взяла не сразу, паспорт опять изучила до последней печати, и в глазах опять зажегся тот азартный огонек, ради которого я ее, собственно, и нанимал.

— Работа простая, — сказал я. — До вечера гуляем, изображаем пару. А в 23:29 я покажу фокус с кольцом. Твоя задача — держать палец на камне и не отдергивать, что бы вокруг ни происходило. Отдернешь — гонорар сгорает.

— Фокус, — повторила Маша и посмотрела на меня как придурка. Или на Амаяка Акопяна.

— Фокус, — кивнул я. — Репетируем.

Я протянул руку. Маша посмотрела на перстень, на меня, снова на перстень — и приложила палец к камню, а я заметил костяшки в боксерских мозолях и короткий спортивный ноготь.

— Раз, два, три, — посчитал я. — Не отдергивать. Вот и вся работа.

— Ты точно не маньяк?

— Маньяки не платят вперед.

— Кто вас маньяков знает… — не согласилась Маша, но, вздохнув, спрятала деньги. — Но если что, я могу за себя постоять.

— На это вся надежда.

Про психбольного она тактично промолчала, хоть и не нуждалась, решила заработать.

До «Калигайахана» мы доехали за десять минут. Мрамор, колоннада, подсвеченный бассейн и свойский русский гомон в баре — все на месте, все по расписанию. У стойки, навалившись на нее медвежьим корпусом, Семен Семеныч Болотов рассказывал грузному немолодому Рамизу про рыбалку на Оби. Я прошел мимо, в уличную часть ресторана, под навес, и заказал себе «Мохито» безалкогольный.

Сегодня мне от «Кали» нужно было не знакомство с компанией Семен Семеныча, а расписание. Рекогносцировка вышла образцовой, хоть вставляй в учебник для юных диверсантов.

К часу дня Яна заняла шезлонг у бассейна — стройная блондинка с зелеными глазами, похожая на Машу, только выше, — раскрыла Бегбедера и выпала из мира. Настя подтянулась следом и пришвартовалась через два шезлонга: длинноволосая курносая брюнетка, из тех, кто без подруг и в буфет не ходит. В 14:10 Вика устроила портье разнос за медленный вай-фай, и по командирским ноткам я с нежностью узнал своего будущего лучшего бойца. Все это я записывал не в телефон, а в память, потому что телефона у меня завтра не будет. То есть будет, но другой. Тот же. Тьфу.

Мимо прошел, сгибаясь под двумя чемоданами, тощий филиппинский пацан лет четырнадцати, с цыплячьими плечами. Я узнал его не сразу, потому что привык к другому — заматеревшему, с жидкой бородой и «Скорпионом». Эдрик. Здешний «сын полка», чья зона ответственности — кухня и чемоданы.

— Эй, амиго, постой!

Парень остановился, улыбаясь, как болванчик.

— О-о?

Я сунул ему стодолларовую купюру, говоря по-русски.

— За будущие заслуги перед Капре и всем человечеством, — сказал я по-русски.

Он просиял и забормотал по-филиппински: «Спасибо, сэр, храни вас Дева Мария», — и я понял каждое слово!

Боясь, что я передумаю, Эдрик довольно резво ушуршал, бодро волоча чемоданы. Деньги сработали допингом — ноша уже не казалась ему такой тяжелой.

Вечером повар отпустит его домой раньше обычного. Про его ночь я знал все и не мог сделать ничего: пацану предстояло пройти ее и вырасти в того, кто прикроет мне спину. Дешевый из меня волшебник. Сто баксов — и лети… Если только мои деньги не изменят его будущее… Блин, сглупил.

А потом я увидел Лизу Авербух, моего будущего контролера и… ну, скажем так, друга-любовницу, и рекогносцировка кончилась.

Она сидела на бортике бассейна со стаканом, в котором таяло что-то полосатое, и смеялась, запрокидывая голову, а загорелый тип в белом поло, с часами ценой в вертолет, наклонялся к ней все ниже, как подсолнух к солнцу.

Я поймал себя на том, что стою и прикидываю, что сломать этому подсолнуху в первую очередь.

Гениально! Рокотов. Ревновать женщину, которая познакомится с тобой дай бог через месяц, к мужику, которому до потери души осталось часов десять. Расскажи кому — санитары переглянутся.

Подходить было нельзя. Лиза значилась в том же списке, что Папаша с Волошиным, только с другим знаком: не трогать, потому что без нее не будет ни клана, ни контролера, ни той женщины, которая кладет ладонь на теплую обшивку корабля и говорит: «Он спит». Ей предстояло прожить все как было. Лучшее, что я мог для нее сделать — пройти мимо.

Я и прошел почти впритирку, спиной чувствуя ее взгляд.

Значит ли приступ моей ревности, что привязанность к ней — нечто большее, чем навязанное системой чувство к своему контролеру?

— Твоя? — спросила Маша, от которой, оказывается, ничего не укрылось.

— Будет. Через месяц.

— И одновременно Карина наша прибитая на голову — тоже твоя?

— И она, — не стал скрывать я.

— Дурдом по тебе плачет, муж дуры, — с уважением сказала Маша.

В «Эвелин» мы вернулись к десяти. Карина уже несла вахту в лобби при двух чемоданах и розовой косметичке и встретила Машу взглядом разгневанной суккубы. Я усадил обеих за столик, взял шампанского и в третий раз рассказал, как сорвал куш в казино, — с каждым витком история обрастала подробностями и нравилась мне все больше.

В 23:25 Маша Шевченко положила палец на камень.

Перстень дернулся и налился теплом, и первым делом я потянулся к нему мысленно. Кольцо отозвалось — не системкой, а ощущением ноши. Осмысливать было некогда, окно закрывалось, потому я накрыл Машину руку ладонью — палец ее все-таки дрогнул, самую малость — и вдавил камень перстня.

Машу свернуло и втянуло в перстень. Двое. Надеюсь, что их там двое, потому что проверить инвентарь кольца я не успел… но успел заметить, что там больше сотни килограмм!

Килограммов пятьдесят пять, не больше — Маша. Плюс шестьдесят восемь килограммов Карины, которая тоже была там, в остановленном времени.

Стазис пережил сброс, и вчерашний день был прожит не зря! Меня накрыло таким облегчением, что я едва не сел там же, посреди лобби.

В 23:26 у стойки регистрации осел на пол мужчина в гавайке. Бокал в его руке разбился, кто-то засмеялся — мало ли, перебрал человек. В животе у человека урчало. Кроме меня, никто не понял, что происходит.

А сквозь нечитаемые символы пробуждающейся системы, с трудом, по слову, пробилось голосовое сообщение:

— … Ден!.. слышишь… прошло пять мин… держ…

Лиза. Или Вика, не разобрать, но голос вроде женский. Пять минут. У них там, в настоящем, прошло пять минут, когда здесь — целых три моих дня. Получается, примерно полторы минуты на петлю.

Петлевая Карина сидела в кресле, обняв косметичку, и смотрела на входные двери: ждала то ли меня, то ли машину, которой не будет. Впервые за все эти дни мне стало ее жалко без всякой злости.

— Прости, родная, — сказал я. — Твоя копия в надежном месте.

Мир потек цветными пятнами раньше, чем она обернулась, и меня привычно втянуло в черноту.

Пять минут, думал я в этой черноте, если в ней вообще можно думать. Пять минут за три дня. До Третьей волны, по моим меркам, вагон времени. Сотни прогонов петли. Да я тут свихнусь, это же год-полтора мне тут куковать! Сотни пятнадцатых ноября, если понадобится.

Как же хотелось пропеть голосом Шуфутинского: «Я календарь переверну — и снова пятнадцатое ноября». Мой персональный Шуфутинов день.

Пахло лавандой, Карина за стеной выводила свои три ноты и сбилась на третьей, а рыжая Австралия никуда с потолка не делась.

— Рокотов, ты живой там? — крикнула Карина.

— Более чем, — отозвался я и впервые за три витка не стал вскакивать, пропел: — Я календарь переверну и снова это ноября…

А дальше: Икс-третий, покладистая Карина, разговор с Витьком-выживальщиком и — «Остановись мгновенье, ты прекрасно».

В той жизни у меня был хронический недосып. Передо мной стояло столько задач, что голова пухла, и самым сокровенным желанием был отдых, я радовался и десяти минутам, когда можно просто перевести дыхание, а не отбиваться от злодеев или кого-нибудь убивать.

Расчеты я прикинул еще в черноте, а за завтраком все рассортировал по минутам, и выходило по-любому хорошо.

Я съел яичницу, заказал вторую, взял кофе и еще кофе, а потом ушел на пляж и полчаса кайфовал: плавал, нырял, просто лежал в теплой утренней воде, смотрел, как ползут блики по белому песку. До чего же хорошо! На задворках сознания крутились сомнения, вопросы, то и дело прорывался главный: как отсюда выбраться?

Но я отгонял его. Подумаю об этом завтра. Может, получу немного информации оттуда. Вдруг время контакта двух реальностей будет увеличиваться, я начну больше успевать и смогу вылезти обратно усилием мысли?

А поскольку каждый день может стать последним, нужно поспешить и быть осторожным. Нельзя же все время этот день выжимать — можно иногда в нем и просто пожить.

Было у моей арифметики, правда, и второе дно: если выход не найдется, таких неспешных утр у меня впереди сотни. Одно и то же утро. Одна и та же яичница. От второго дна я отгородился второй чашкой кофе.

Витька я отработал между яичницей и пляжем — любой виток может оказаться тем самым, который засчитают, и пусть в нем Света будет с мелкашкой. Карину нейтрализовал «Икс-третьим» — операция заняла время, за которое чайник не успевает закипеть.

У лифта мне навстречу прошла Маша — свежая после сна, с полотенцем через плечо. Она скользнула по мне взглядом, как по фикусу, и проследовала к бассейну. Настоящая Маша сидела у меня на пальце, в двадцати семи кубометрах остановленного времени, а эта шла загорать. Я посторонился и промолчал. С этим днем вообще стоило быть осторожнее: начни я здороваться со всеми, кого спас, меня упакуют раньше полуночи.

В «Кали» я вошел в полдень. Семен Семенович Болотов у стойки рассказывал Рамизу про рыбалку на Оби, и я уже знал, на каком слове он расхохочется. День сурка чудовищно экономит время на знакомствах.

Яна лежала в шезлонге с Бегбедером. Не с Фредериком, с его книгой. Я уселся рядом на пустующий и обратился к ней:

— Добрый день. Не помешаю? Я по работе.

Она заложила страницу пальцем и посмотрела на меня без испуга и без интереса.

— Денис, бренд-агентство, — представился я и вспомнил, что работал продажником и умею убалтывать народ. — Ювелирный дом выводит на рынок «кольцо желаний», и нам нужна ночная контент-съемка: веселящиеся люди, луна, подсветка бассейна, живые лица вместо студийных. Гонорар наличными, аванс сейчас, съемка в 23:20, здесь же, у бассейна. Вы модель, я угадал?

— Угадал, Денис, — сказала Яна. — А почему ночью?

— Золотой час луны.

— Золотой час — это про закат вообще-то. — Вика возникла у шезлонга из ниоткуда: пройти мимо разговора о деньгах она не могла физически.

— У луны свой, — отрезал я тоном, не допускающим возражений. — Про него мало кто знает, поэтому и платим.

— И сколько? — спросила Вика.

Я назвал нелепое число:

— Три миллиона… рублей.

Яна кивнула. Вика фыркнула:

— Смешно. Умножай на два, и я подумаю.

— Умножаю, — легко согласился я, и Вика заметно расстроилась, что не запросила втрое.

Настя подошла, когда подруги уже согласились, потопталась за Викиной спиной и спросила тихо:

— А это… не опасно?

— Самое опасное — уснуть до полуночи, — сказал я чистую правду.

— Главная роль, надеюсь, моя? — уточнила Вика.

— Ваша роль лучше. Вы — режиссер и оператор. Крупный план снимаете вы: у вас взгляд наметан.

Вика приосанилась и немедленно принялась командовать, кому куда встать и кто тут не умеет держать подбородок. Кастинг, короче, я прошел.

До вечера мы утрясали «детали съемки», я проставился коктейлями. Болотов поведал, что тут, считай, пол-России собралось, а все одно держатся кучей. В прошлый раз после этой фразы я загадал спасти его. В этот — прикинул, что пятисоткилограммовый лимит кольца центнер живого сибиряка выдержит. Мало того, если спасать худеньких женщин, то можно вытащить шесть человек, а не пять, как планировалось ранее.

— Ты сколько весишь? — спросил я Болотова, уходя.

— А тебе зачем? — обиделся он, но все-таки ответил: — Сто десять килограммов. А неделю назад был сто пятнадцать!

— Активный отдых — наше все, — поддержал его я и подумал: «Сто десять кэгэ — это две Маши».

К 23:20 бассейн «Кали» светился изнутри бирюзой, и подсветка эта вполне сходила за обещанный золотой час луны. Из бара доносился бас Болотова.

Единственное, на что пришлось потратить время и кругленькую сумму — на профессиональный фотоаппарат. Я отдал его Вике и выстроил кадр: Яна и Настя по обе стороны от моей вытянутой руки, указательные пальцы на камне перстня.

— Генеральный прогон. Загадываем желание и смотрим в объектив, — скомандовал я. — С камня пальцы не убираем, это главное в кадре.

Вика бегала вокруг нас по ресторану, выцеливая ракурс и раздавала команды: подбородок ниже, ресницы выше, Яна, не спи, ты же в кадре!

В 23:26 в баре зазвенел упавший бокал — уронил человек, с кем не бывает. Кто-то охнул, кто-то засмеялся. Я посмотрел в сторону звука и увидел мужчину, упавшего лицом в салат, возле его столика расползалось красное пятно вина, будто кровь. Первый пошел.

— Внимание, — сказал я, оглядев свою команду. — Снимаем на счет «три». Пальцы на камне. Раз…

Перстень ожил и обжег фалангу.

— Два…

На краю зрения вспыхнула строка значков, и сквозь нее пробилось прямо в голову:

— … держ… Дени… мы рядо…

— Вытащите. Вытащите. Вытащите. Временная петля. Временная петля. Петля. Петля. Сам не могу. Сам не могу. Выбраться. Выбраться. Помогите выбраться, — мысленно надиктовывал я, когда скомандовал девчонкам:

— Три.

Я вдавил Янин палец в камень. Ее свернуло и втянуло — беззвучно, как каплю в сухой песок. Настя ахнула и дернулась, но ее палец уже был под моей ладонью. В «Сухой колодец» втянуло и ее.

— Э! — Вика опустила фотоаппарат. — Кончай эти фокусы! Где наши девки?..

Кольцо отозвалось тяжестью: внутри хранилось уже за двести килограммов остановленного времени. Если быть точным: примерно двести сорок — четыре девушки. Нехило я улучшаю генофонд будущего человечества… если все получится и мы выживем, разумеется.

Болотов — центнер с бородой, успел прикинуть я, пока мир плыл и Викин возглас будто бы растягивался и размазывался по реальности. Этот влезет. Будет пятеро и триста пятьдесят кэгэ. Еще сто пятьдесят килограммов — и все. Две женщины средней комплекции и ребенок. Три анорексички. Две пышечки. Толстуха и анорексичка…

Сто пятьдесят килограммов и целый остров живых людей. Причем взять с собой можно только тех, кто сохранит душу после Жатвы. Остальные ее гарантированно лишатся, когда попадут в будущее…

С мысли сбила хлынувшая в мир чернота…

…пахло лавандой.