Секунды за три жадность победила инструкцию, что данные посетителей конфиденциальны. Видимо, они одной с Кариной породы. К тому же Филиппины — страна коррумпированная, тут взятка — это норма.

— Ладно, ладно, только тихо, — зашептал он, сгреб купюры, воровато огляделся и кивнул на дверь в свое логово.

Мы вошли в серверную, где Макс преобразился, стал уверенным и важным, метнулся к одному из экранов, подвигал мышкой, оживляя его.

— Мария… посмотрим… гостей с таким именем двое. Шевченко? Триста двенадцатый, второй этаж, восточное крыло.

— Триста двенадцатый, — повторил я. — Макс, ты святой человек. Можешь записать на свой счет спасенную жизнь.

— Да лан. — Он зарделся, проводил меня к выходу и долго смотрел в спину.

Шагая прочь, я думал, что завтра в это же время он будет сидеть в серверной и трястись, слушая, как в дверь скребется лишившаяся души горничная.

Триста двенадцатый нашелся быстро. Я постучал, но никто мне не открыл, что неудивительно. Однако за глазком я уловил движение.

— Кто? — спросили знакомым голосом.

Будто приоткрылась дверь в несвершившееся, и оттуда потянуло холодом.

— Маша, открой, пожалуйста. Есть разговор.

— Если ты от Еремея с его «раскройся миру», то иди в баню, — сказали из-за двери. — Я ясно дала понять.

— Я не от Еремея. Я муж той дуры, что слюни по нему пускает. Очень нужна твоя помощь.

Давай, Маша, действуй! Тебе нравится помогать людям и животным. Щелкнул замок, дверь приоткрылась, и Маша шагнула ко мне, не пуская меня внутрь, запрокинула голову. Глаза с прищуром, короткая стрижка, пирсинг. Она оставляла впечатление хитрой и немного вздорной… и одновременно очень нежной.

— И чего тебе надо, муж дуры? — спросила она с легкой иронией.

Чем-то Маша сейчас напоминала кошку, трогающую лапкой игрушку.

— Нанять тебя на день. — Я показал пустые ладони, потом достал из кармана пачку. — Плачу налом, вперед. Работа простая: быть рядом со мной до вечера. Если быть точнее, до 23:30.

Видя, как округляются ее глаза, я примирительно вскинул руки:

— Никакого интима! Мы будем имитировать пару. Так скажем, ты на время займешь место Карины. Понимаю, что это попахивает шпионскими играми, но — никакого риска. Единственный риск — скандал с Кариной, но я постараюсь его избежать.

Она не взяла деньги, но и дверь не захлопнула — уже хорошо. Неужели я правильно потянул за ее авантюрную жилку?

— Ты больной?

— Возможно. Но не опасный, и тебе заплачу больше, чем ты потратила на эту поездку. — Я кивнул в сторону бассейна, откуда тянуло благовониями и блаженным мычанием паствы. — Слушай, ты единственная тут не дура. Ты сюда приехала не за чакрами, а за кем-то — за мамой, подругой, неважно, — и тебе тошно. А мне нужен человек с головой и кулаками на пару часов. Дело чистое. Не понравится — уйдешь в любой момент, деньги оставишь себе.

Маша удивленно уставилась на свои руки.

— Кто тебе сказал?

— Твои костяшки, стать, мышечный рельеф, — улыбнулся я. — Так за кем ты сюда приехала?

Она изучала меня долго. В боксе, наверное, так смотрят перед гонгом.

— За подругой, — сказала она наконец. — Дура подруга.

— Так что, берешься?

Она пожала плечами.

— И не спросишь, сколько плачу?

— Я не нуждаюсь в деньгах, — улыбнулась она.

Вспомнилось, что Маша — мажорка, но сумму я все-таки назвал, и в ее глазах блеснул интерес.

— Риски? — спросила она.

— Да никаких. Просто сопровождать меня. Если боишься, возьми с собой кого-то еще под предлогом, что этот отель паршивый, а мы поедем смотреть хороший.

— А если я кузнеца возьму? — прищурилась она.

— Да хоть богомола, — отмахнулся я. — Стол, алкоголь, развлечения — с меня. Ну и Кукушкина позлить — тоже с меня.

— Кукушкина? — спросила она.

— Это фамилия гуру Еремея.

Запрокинув голову, Маша рассмеялась, демонстрируя ровные белые зубы.

— И учти, — добавил я, — к ночи тут будет нехорошо. И тут, и в Самаре. Совсем нехорошо: связь пропадет, начнется полный хаос…

— Что за бред?

— Увидишь. Хочешь проверить, не вру ли? Дождись полуночи, и сама решишь, верить мне дальше или нет.

— Самара, — она прищурилась. — Ты тоже наш? И что за беспорядки начнутся? Война? На Филиппинах? Но с кем?

Долго рассказывать, увидишь. На, держи. — Я сунул ей свой паспорт. — Если совру, порвешь его. Так что, идем?

— Ну ты и дурак!

Однако паспорт мой открыла и с полминуты его изучала, переводя взгляд на меня. Человек без авантюрной жилки меня бы давно послал. Маша играла в шпионов или в телохранителя, или… играла, в общем. Ей было интересно, как я стану выкручиваться в полночь.

— Идем, муж дуры. Но если ты маньяк, то, сам понял, я могу за себя постоять.

— Договорились.

— Заходи, дорогой, гостем будешь.

Маша посторонилась, впуская меня в номер. Наивная девочка, не жившая в волчьи времена.

Я почти улыбнулся. Впервые за три прогона мне попался человек, с которым можно было разговаривать прямо, без танцев с бубнами.

Сердце наполнялось радостью, когда я смотрел на нее. Иногда появлялось жгучее желание потрогать Машу, встряхнуть, чтобы убедиться — живая! И будет жить.

По идее она особо не повлияла на последовательность событий, как и Карина. Потому я решил рискнуть и вытащить ее.

Выяснить бы, что происходит в Мабанлоке, изменилась реальность или нет? Мигель мог прорваться, и я смогу, и выясню.

Я отсчитал Маше половину денег вперед, велел переодеться во что-нибудь немаркое и через четверть часа спуститься к воротам, а сам пошел собираться. Карину с собой я брать не стал: ей досталась роль попроще — сидеть на чемоданах, мечтать об «икс-третьем» и к 23:20 быть в лобби. Зато сунул в спортивную сумку «Нагибатор», прикрыв его сверху полотенцем: оружие до полуночи не пробудит смертоносные свойства, но привычка держать его при себе оказалась сильнее логики.

У ворот мы поймали такси — потрепанный седан с иконкой на торпеде и пожилым, высушенным, как финик, водителем-филиппинцем.

— Отель «Калигайахан», — сказал я водителю, он кивнул, озвучил цену, и мы поехали.

— Зачем нам туда? — запоздало занервничала Маша. — Это не опасно?

— Опасно будет после полуночи, — ответил я, физически ощущая ее сомнения. О-о-о, с каким удовольствием она включила бы заднюю! Но стыдно, когда уже назвалась груздем.

В «Кали» через неделю с небольшим соберется община из тридцати с лишним человек, и Лиза станет контролером. Сейчас там просто жили люди, не зная, что две трети из них к утру превратится в мясо, а оставшаяся треть счастливчиков это мясо переживет ненадолго.

Дорога заняла минут десять. Я смотрел в окно и отмечал места, которые станут для нас знаковыми: вот билборд, где надо сворачивать на электростанцию, которая даст нам кров, вот поворот на «Кали». Маша молчала, разглядывала меня боковым зрением и явно держала наготове локоть. Правильно держала.

Я заплатил таксисту, вышел, открыл дверцу перед Машей.

— Надеюсь, на органы меня там не разберут? — спросила она жалобно, что ли.

Я подал ей руку и помог выйти.

— Рядом со мной тебе ничего не угрожает. Просто никуда не уходи и участвуй в беседе. Ничего непосильного и рискованного не будет — ребенок бы справился.

«Калигайахан» в сравнении с «Эвелин» смотрелся, как яхта бизнес-класса и рыбацкий баркас. Тут было дорого-богато: мрамор в лобби, колоннада, по периметру подсвеченного бассейна — пальмы в кадках. В баре гомонил народ, и гомон этот был свойский, русский.

Старых знакомых я узнал сразу, они ничуть не изменились. У барной стойки, навалившись на нее всем своим медвежьим корпусом, басил здоровенный бородатый мужик — Семен Семеныч Болотов, новосибирец, добрейшей души человек, его молча слушал грузный азербайджанец в летах — Рамиз. Поставь рядом этого и моего верного атлетичного красавца лет тридцати — никто не скажет, что это один человек.

Через пару недель Болотов убедит Рамиза, что псы Папаши пришли с миром, и его за эту веру поставят на колени и пристрелят.

Бар делился на две части: ту, что в отеле, и уличную, под навесом, вокруг бассейна с шезлонгами. За одним таким листала книжку девушка — стройная блондинка с короткой стрижкой и зелеными глазами, очень похожая на Машу, только повыше. Бегбедер, «99 франков». Яна. Землячка моя из Самары, которую угонят в рабство и которая сгинет без вести.

Я столько раз перебирал в голове тех, кого не уберег, рефлексировал. Что случилось бы, повернись все иначе, а теперь они сидели передо мной — живые, теплые, с книжками и пивом — и не имели понятия, что я за ними пришел.

— Это твои, что ли? — тихо спросила Маша, шагающая рядом.

— Скоро будут моими, — сказал я.

Я подсел к Болотову, заказал бармену два пива и одно подвинул бородачу. Маша молча устроилась за стойку с ругой стороны, заказав безалкогольный мохито.

— За знакомство, земляк, — сказал я, уверенный, что мое панибратство не вызовет подозрений у простодушного сибиряка.

Семен Семеныч повернул ко мне крупную голову, оглядел с добродушным любопытством.

— О, наш человек! Откуда будешь?

— Из Самары. Денис.

Он расплылся в улыбке, сжал мою ладонь своей лапищей и тряхнул.

— Семен Семеныч. Болотов. Новосибирск. — И тут же, без перехода, погрозил пальцем: — Только без шуточек про «Семен Семеныч» и без этого, с ударением не туда, а то по лбу схлопочешь, я предупреждаю сразу, чтоб потом обид не было.

— Понял, не дурак, — я поднял руки ладонями вперед и сказал почти так же, как в той реальности: — Про Самару-городок петь разрешаю.

— Дениска, — повторил он, посмаковал имя и вдруг смягчился. — У меня сын Денис, твоих лет аккурат. Дома остался, в Новосибе. Я ему звонил утром — связь была паршивая, но дозвонился. Сказал, батя, ты там не загуляй. — Он хохотнул, отхлебнул пива. — Не загуляю, говорю.

Я опустил глаза. Путь отдыхает и не догадывается о том, что случится утром, ведь это его последний разговор с сыном.

— Слушай, Семен Семеныч, — сказал я спустя полминуты. — А ты тут со всеми, гляжу, накоротке. Народ как, дружный?

— А то! — он обвел рукой, казалось, целый мир. — Тут, считай, пол-России собралось, а все одно держимся кучей. Вон Янка, моделька, скромница; семейство с детишками; а вон немец, доктор Рихтер, со своим помощником — мальчишка, вылитый Джимми Хокинс из «Острова сокровищ», Бобби звать. Нелюдимы оба, но толковые. Случись что — все свои.

«Все свои», — он скажет это и про псов Папаши. Доверчивость его убьет. Я смотрел на этого большого теплого человека и прикидывал, как запихну его в кольцо размером с наперсток.

— Семен Семеныч! — громко провозгласил я, поднимая кружку пива. — Народ! У меня сегодня день рождения! Давайте отметим! Я плачу, я сорвал жирный куш! Сегодня, здесь в 23:10!

— Ну даешь! — обрадовался сибиряк.

— А то! — мы чокнулись стаканами с пивом, и я продолжил мотивировать публику: — Девочки, стриптиз, ром, текила, вино — кто что любит! И музыка. Только наша музыка! Все, кто меня слышит! Все приглашены.

Пока Семен Семеныч нахваливал, какие тут все свои, я пересчитывал по головам тех, за кем вернусь. Янка с книжкой, раз. У стойки резким командирским голосом распекала портье вторая модель, Вика. Эту я узнал бы из тысячи: через неделю она станет моим лучшим бойцом, а сейчас меня в упор не знает. Это она первой потребует выгнать «этого домогателя» из общины, решив, что это я ломлюсь в номера ночами, хотя по коридорам впотьмах будет шастать Бобби, проверяя замки, а вовсе не я. Зато потом вытащит с того света Рамиза и сама прибьется к нам. Вику спасать не нужно: она из тех, кто и коня, и слона, и НЕХ остановит.

Моя речь заставила ее прислушаться. Когда я закончил, она крикнула:

— Че, правда? Ты такой весь гангстер? А сейчас угостить девушку коктейлем слабо?

Она уселась рядом, выбрала самый дорогой коктейль, я купил ей два и заработал +1000 к репутации в ее глазах. Вымышленных, понятно, но все же.

— А че дискриминация? — кокетливо улыбнулась Вика. — Стриптизеры будут?

— Для тебя, красавица, будут два!

Третья моделька, длинноволосая курносая брюнетка с голубыми глазами, Настя, смотрела на нас с завистью. Она на такую наглость не пошла бы, потому я поманил ее, предлагая ей Викин коктейль, и уступил свое место. Только теперь она пришла, но — с опаской.

Ее Папаша заберет себе, запрет в комнате, и она сгорит заживо, не сумев выбраться. Вот Настю обязательно вытащу, жалко девчонку.

Главное я выяснил: к ночи все они будут здесь, во дворе и в баре, никуда не разъедутся. Значит, точка сбора есть. Осталась малость: придумать, как засунуть в стазис человека, который меня впервые видит, не получить в нос. Одного-то ладно, на Сергеиче опробовано, но что делать, когда человек несколько, а время ограничено?

Янку я трогать пока не стал — подсел бы, заболтал, но время поджимало, а опробовать свой план я решил на Маше и Карине. Сегодня — пилотная версия нашего фильма.

Больше в «Калигайахане» делать было нечего, я кивнул Маше, мы поймали такси покатили обратно.

— И это все? — не верила Маша. — Теперь-то можешь сказать, какова моя роль?

— Вечером узнаешь, — повышал градус интриги я.

Дорога назад тянулась дольше: солнце валилось в море, серпантин лиловел, а я молчал и прикидывал, что нужно успеть на новом круге, том самом, который придет, едва часы пробьют полночь. Маша тоже помалкивала, только косилась на меня все реже, и роль бесполезной охраны ее, похоже, и забавляла, и настораживала.

В «Эвелин» мы вернулись в десятом часу. Маша, отработавшая день молчаливой тенью, получила свои деньги и заявила, что никуда не уйдет, пока не убедится, что я не сбрендил. Видимо, ей очень хотелось узнать, что такое начнется в полночь, и уличить меня во лжи, как мы смеялись над шизиками, которые ждали конец света в 2012 году.

После семи вечера начали приходить сообщения от Карины с вопросами, где я. И чем дальше, тем более нервные. Каждый раз я напоминал ей про машину, и она замолкала.

Было десять вечера. В номер идти было рано, и мы с Машей прошлись вдоль пляжа, выпили по коктейлю. Я сравнивал отдых с отдыхом на Черном и Средиземном море, где можно было, не опасаясь отлива и злых течений, купаться ночью.

Машу любопытство совсем одолело, я держал интригу.

В 23:10 я написал Карине, чтобы спускалась в лобби.

Когда мы с Машей вошли, Карина ждала в лобби — надутая, при двух чемоданах, с ярко-розовой косметичкой на коленях. Увидев Машу, она прищурилась так, что я понял: вечер, и без того веселый, обещает осложнения.

— Это еще что? — Карина смерила Машу взглядом, узнала, и казалось, что длинные черные волосы на загривке встали дыбом.

— Охрана, — почти не соврал я.

Маша кивнула.

— Ох… охрана? — пролепетала Маша. — И кто нам угрожает?

А вот теперь пошла ложь:

— Я сорвал куш, родная! Мы богаты!

Шаблон Карины затрещал. Ей бы скандал закатить, но — деньги, машина, красивая жизнь…

К двадцати трем часам и двадцати минутам я усадил обеих за столик, купил шампанское и рассказывал, как я развернулся в казино, как смог остановиться и не проиграл все. Карина заглядывала в рот, жалась ко мне, Маша косилась на часы, жуя жвачку. Я тоже не сводил глаз с часов.

В двадцать восемь минут двенадцатого воздух загустел, знакомо и тошно, и в лобби кто-то выронил бокал, а кто-то осел в кресло и заурчал. Еще минута — и перстень дернулся, налился теплом, а в голове, на самом краю зрения, вспыхнула строка значков, сквозь которую обрывками пробились чужие слова: «…ден… слышишь?.. держ…».

Клан, окно открылось!

— В кольцо, быстро, — выдохнул я, схватил Карину за руку и вдавил большой палец в камень. Жену втянуло и свернуло, она исчезла — одна есть.

Я рванулся к Маше:

— Дай руку!

Маша отшатнулась: инстинкт бойца, чужак тянет руки. Но этой доли секунды хватило, чтобы все испортить, — я поймал ее запястье, ткнул в перстень и опоздал. Камень погас, тепло ушло, окно схлопнулось, оставив Машу с вытаращенными глазами и моей ладонью на ее запястье.

— Ты чего творишь⁈ — она вырвалась, отскочила. — Где твоя жена⁈

А мир уже плыл, стены текли, лица расплывались в кляксы. Обеих я не успел — только одну, и запоздало кольнуло: а Карина-то теперь где, внутри застрявшего перстня или?..

Мир заполнила чернота. Или я заполнил черноту?

Пахло лавандой. За стеной шумел душ, Карина выводила три ноты и сбилась на третьей, а телефон на тумбочке показывал «15 ноября, 08:15».

Я лежал, глядя на свою Австралию, и в кои-то веки не злился на петлю. Я злился на себя. Доля секунды, одно движение — и я не довел дело до конца. Маша осталась там, в стирающемся мире.

Ничего, у меня есть еще попытка, Карина — где-то в кольце. Я поднял руку, посмотрел на перстень. Камень молчал, мертвый до полуночи. Там ли моя жена? Не вернуло ли ее сюда…

— Рокотов, ты живой там? — крикнула из ванной Карина.

Я хмыкнул. Одна Карина — за дверью, вторая, надеюсь, в кольце. А если нет? Проверю этой ночью.

— Живой, — отозвался я.