Некоторое время я висел в темноте, и все, что у меня осталось, — мои мысли, которые роились, вихрились, тюкали в череп, требуя реализации. Можно ли было сделать больше, чем сделано? Можно, но все мы сильны задним числом. Не наделал ли я такого, что сейчас вынырну из прошлого под прицел Папаши с автоматом? В «Назад в будущее» Марти Макфлай уже реализовывал подобный сценарий.

Ну а то, что я сделал, было еще хуже. Ведь я уехал с острова, меня там вообще быть не должно, я клан не организовал — соответственно, править должен Папаша или «Щит». Я бы поставил на филиппинцев, захвативших весь остров.

Куда я вынырну? Возле кого окажусь? Да, Свету я с некоторой вероятностью спас, если только она не потеряла душу, а себя, выходит, угробил? Как и многих, кто жив благодаря мне: жителей «Кали», Макса, Сергеича…

Ведь череда неприятностей очень мне помогла укрепиться и закалить дух.

Черт! Надо было проходить путь так же, как в оригинальном варианте реальности. Запаниковал, дурак, наворотил дел. Но кто же знал! В следующий раз так не поступлю…

И тут мысли оборвались треском рвущейся ткани.

Хр-р-рясь!

И я лежу на мягком, а ноздри щекочет запах лаванды. В душе журчит вода.

Я узнал запах раньше, чем открыл глаза, и похолодел и обрадовался одновременно. Похолодел, потому что осознал, что попал в ловушку. Обрадовался — потому, что не разрушил благоприятное для меня будущее.

Неизвестно, что хуже. Кто мечтал о бессмертии? И что теперь — смеяться или плакать?

Запах лаванды я уже обонял сегодня утром. Тем самым утром, которое прожил от первой минуты до последней: номер в «Эвелин», паром, духота и вонь большого острова, манильский ресторан, превратившийся в картину Сальвадора Дали. День закончился, и я думал, что выныриваю обратно на пустошь под Мабанлоком, к броневику Мигеля, в свое настоящее тело — при благоприятном исходе. При неблагоприятном я мог оказаться где угодно и вообще истаять, потому что моя судьба сложилась менее удачно и я погиб.

Но я опять в своем номере в «Эвелин». Карина выводила под нос три ноты и сбилась на третьей — там, где сбивалась всегда.

Глаза я не открывал: пока они закрыты, можно было еще притворяться, что ослышался, что это другой день, что душ за стеной — не тот душ. Но я все-таки их открыл, и самообман закончился.

Тот же беленый потолок, то же рыжее пятно от протечки в углу — формой оно напоминало Австралию, я приметил это еще в первое утро и теперь поздоровался с ней мысленно, почти с нежностью. Телефон на тумбочке показывал 15 ноября, 08:15.

Сделалось жутко. Внутренности смерзлись в ледяной ком.

— Твою ж дивизию… — пробормотал я в потолок и добавил ругательства поядреннее.

Потом провел ладонью по животу и расстроился: мягкое пивное брюшко на месте, и шрама нет — того, что мне еще только распишет (или расписал в той ветке реальности) Амир. Хотя дуэль с ним не случится, ведь я застрял раньше.

Представились тысячи миров, где мой двойник бьется с Амиром, погибает, побеждает, ползет с вываленными кишками, не думая о том, что настоящий я — вот он, заперт во временной петле.

Я сунул руку под одеяло, уже зная, что нащупаю «Нагибатор» у бедра — единственное, что мне удалось пронести с собой из будущего, если не считать памяти. На пальце сидело кольцо, бесполезное мертвое железо до полуночи, пока не проснется система жнецов.

В полночь или около того она включится, и у меня будет краткий миг, чтобы воспользоваться благами, которые дает Жатва: кольцом, «Нагибатором», клановым чатом. Именно в эти мгновения, судя по сему, Мигель и забрасывал в чат свои сообщения. Интересно, а что с ним самим случилось?

Впрочем, сейчас важнее другое. А что потом? Я так и буду оказываться здесь до скончания моих дней?

Голова гудела, я сжал ее руками, будто пытаясь запихнуть назад мысли, которые оттуда лезли. Хотелось просто отмотать время вперед, посмотреть, что будет в 23:30.

Но нельзя, а значит, придется оптимизировать решения и не двигаться с места, чтобы не нарушать ход истории и чтобы в будущем все сложилось для меня благоприятно. Еще бы знания в этом теле сохранились, чтобы глупостей не наделать.

Буду оптимистом. Буду верить, что вернусь к своему клану, максимально эффективно использовав сегодняшний день.

Вспомнился спор ученых мужей о том, сошел бы с ума современный человек, попав в прошлое или чужое тело. Многие считали, что да, но я теперь знал, что нет, потому что психика довольно лабильна.

Все, что я прожил после первой Жатвы, отучило меня спорить с очевидным. Раз жнецы вынимают души большей части людей, то вернуть меня в мой пивной живот им проще, чем мне завязать шнурок. Случилось — значит, случилось, и спрашивать надо не «почему», а «что теперь».

Итак, у всего, что повторяется, есть правила, а правила обходить я научился. Не сразу и не бесплатно, но научился.

Главный вопрос: надолго ли я тут застрял. Раз Мигель, который попал в какой-то свой капкан, иногда пробивался и мог с нами связываться, значит, и я смогу. Если так, то где-то есть лазейка, через которую можно попасть назад. Скорее всего, это момент, когда оживает система перед тем, как мне попасть в черноту. Увы, выяснить это я могу только опытным путем.

Кстати, перстень тоже оживает. Значит, есть вероятность им воспользоваться перед тем, как уйти назад…

Если будет куда уходить, ведь там время может и убежать вперед. Если так, я могу оказаться единственным выжившим — плюс те, кто будет в стазисе.

Теперь встает вопрос, что делать. Весь день мне не сделать ничего, кроме созвонов. Все решит короткий промежуток времени в 23:30.

В первый раз я пробежал этот день вслепую, на одних эмоциях, и извлек минимум выгоды. Значит, во второй пробегу с открытыми глазами…

— Рокотов! — крикнула Карина из-за двери. — Ты живой там? Опять уснул?

— Живой, — отозвался я. — Сам удивлен.

— Через пятнадцать минут выходим! — напомнила она. — Сеанс возвышения духа через тактильность!

«Возвышение духа через тактильность», — я договорил это одними губами, на полслова опередив ее. В первый раз от фразы меня перекосило: я представил, как два десятка взрослых людей в купальниках по команде гуру тискают друг друга в бассейне, а моя жена присасывается к одухотворенному Еремею, паразиту и трусу. Сейчас я знал про сеанс все наперед и чувствовал лишь легкую брезгливость, что остается к собственным старым глупостям.

Сейчас в дверь должны постучать…

Так и есть, постучали.

— Фак ю, Хорхе! — крикнул я, и стук прекратился.

Зато кто-то за дверью шепотом выругался по-филиппински:

— Ублюдок, тебя не учили вежливости?

Удивило другое: я все понял! Что это, остаточное явление системного перевода в разуме или мой талант космолингвиста? Хрен его знает, да и плевать.

Тем временем вода в душе стихла. Карина прошлепала по плитке босыми ногами, толкнула дверь и вышла — мокрая, в тюрбане из белого полотенца. И снова живая… и чертовски соблазнительная. Завалить ее, что ли? Плоть требует своего, а терпеть смысла нет, когда под боком роскошная…

Нет, на фиг. Да и не даст Карина, потому что спешит на сеанс возвышения духа, мать его так.

— Ты кого послал? — с подозрением спросила она, зная о моих непростых отношениях с группой последователей гуру Еремея.

— Пьянчугу одного, — отмахнулся я.

В моей настоящей жизни этой женщины давно нет. Но вот она сейчас промакивает ухо уголком полотенца, кривит губу с привычным легким презрением — и не знает, что во всем этом отеле я один знаю, чем закончится сегодняшняя ночь.

— Чего вылупился? — Карина поймала в зеркале свое отражение и занялась бровями. — Первый раз меня видишь?

— Последний, — сказал я.

Она не обернулась.

— Это в каком смысле — последний?

— В хорошем. Я приготовил тебе такой сюрприз — закачаешься.

Вот теперь она обернулась и вскинула недорисованные брови.

— Ты перегрелся? Или опять нашел, как меня обидеть?

Раньше я пытался воззвать к ее совести, которая находится в зачаточном состоянии, к разуму, что пока еще трудно назвать полноценным, — теперь знал короткую дорогу к сердцу моей жены.

— «Икс-третий», — сказал я. — Белый. С круиз-контролем. Прилетим в Москву — и сразу из аэропорта в салон.

Рот, открытый для следующей колкости про чакры, Карина закрыла. И открыла снова, уже для других слов:

— Ты серьезно?

— Серьезнее некуда. Я много думал и осознал, что не хочу тебя потерять.

В ее голове намертво сцепились легкая обида на мой тон с желанием заполучить белый «икс-третий», и тот, понятно, победил, так что внутренний спор уложился в секунды три. Раньше я угрохал тут полчаса и кучу нервов, доказывая, что человек важнее железа. Зря: Карине нужно было железо.

— Ну наконец-то до тебя дошло! — пропела Карина, мгновенно подобрев, и упорхнула обратно в ванную наводить марафет. — Я же говорю: тебе надо чаще меня слушать. Моя женская энергия усиливает твою, я тебе сто раз…

Дальше я не слушал.

Я сел на кровати. За тонкой стеной снова зажурчала вода, Карина щебетала про цвет салона и кожаную отделку, а я смотрел на свои руки — пухлые, без мозолей и ожогов, чужие руки. И впервые с того момента, как меня сюда зашвырнуло, мне стало по-настоящему одиноко. Не страшно — одиноко. Вспомнилась книга, читанная в подростковом возрасте, — «Внутри и снаружи». Там были существа, видевшие гибель мира и поставленные безмолвными стражами в посмертии другого; поделиться тайнами, как все устроено, они не могли физически.

Вот так и я.

Для всех в этом отеле сегодня обычный день: кто-то еще досыпает, кто-то уже тянет первый коктейль у бассейна. Ночью у них вынут души, и наутро они будут жрать уцелевших и друг друга. И Карина, и тот сутулый мальчишка-айтишник с кроличьими зубами, которого я завтра окликну в лифте Максом, а он меня — нет, и девчонка-боксерша из ее секты, которая через пару недель поймает пулю, заслонив собой человека, которого сейчас даже не знает. Все они пока просто живут.

Мотнув головой, я одернул себя: соберись, Рокот. План был прежний, простой, как палка: обезопасить Свету с Ванькой, если получится — сунуть Карину в стазис, попытаться связаться с теми, кто стал моими соклановцами, и предупредить.

Шаг первый: дождаться приемлемого времени и позвонить Витьку.

Шаг второй: спасти Машу, благо я знал, где ее искать.

Шаг третий: найти Яну, подругу Вики, которая тоже погибнет, и сибиряка Семен Семеныча, уж очень жалел я о его потере. Пятое место оставлю свободным, может впихну туда еще одну подругу Яны и Вики, имя которой я хоть убей сейчас вспомнить не мог. Жаль, что у перстня такая маленькая вместимость! Или все-таки метнуться за Джехомаром? Да нет, вряд ли меня туда даже пропустят.

Шаг четвертый, самый сложный: собрать их в одном месте и засунуть в стазис.

Шаг пятый: связаться с нашими и попросить написать ответ на вопросы, которые я им задам.

Если не получится собрать тех, кого планирую спасти, буду действовать последовательно: засовывать их в стазис по одному. Надеюсь, они никуда оттуда не денутся и, когда я вернусь в привычную реальность (если вернусь), выпущу пленников на волю.

Ехать и лететь никуда не надо, теперь я знаю, что это бессмысленно: завтра меня перенесет в этот же день. К сожалению, убивать всякую козлоту в виде Папаши, Волошина и Амира нельзя, потому что они — сюжетообразующие элементы будущей реальности, которая меня устраивала.

— Так ты пойдешь на сеанс? — спросила Карина, выходя из душа свежей и хорошо пахнущей.

Я молча обнял ее и соврал:

— Котенок мой! Как же я тебя люблю! Пожалуйста, не целуйся с Кукушкиным, иначе мне придется передумать.

— С каким таким Кукушкиным? — возмутилась Карина, отталкивая меня. — С чего мне с ним целоваться, и вообще, кто это?

— У Еремея фамилия Кукушкин, — сказал я. — Ему пятьдесят девять лет. Он питается эманациями молоденьких женщин, потому так молодо выглядит. Не веришь, что он старик? Спроси у кого-нибудь.

— Опять ты начинаешь… — возмутилась Карина.

— Помни об «Икс-третьем»… Или лучше «Икс-пятый»?

— Не, третий. Пятый сильно большой, парковаться неудобно, — мотнула головой Карина и не стала защищать Кукушкина.

— Я никуда не иду. У меня дела. Помни: в 23:20 ровно и ни секундой позже ты должна ждать меня в лобби на первом этаже. Будет сюрприз. Если условие нарушишь — никакой машины. Ты согласна?

Она задумалась, ожидая подвох. Взвесила, стоит ли выпендриваться, и поняла, что нет, мотнула головой.

— Конечно же, я приду!

— И с Кукушкиным не целоваться! — погрозил пальцем я, поднялся с кровати и зашлепал в душ, попутно думая, что говорить Маше, Яне и Семенычу, как их искать и заманивать в «Эвелин» на ночь глядя.

Настроение было ровным, появилась цель. Правда, мой план зависел от множества не зависящих от меня факторов, но по крайней мере появилась надежда не просто отсюда выбраться, но и получить немалую выгоду, и накормить совесть, которая меня загрызла за то, что не уберег женщин.

Когда вышел из ванной, Карины в комнате уже не было. Уверен, теперь «Икс-пятый» победил и Кукушкина, завладевшего ее разумом.

Теперь второй шаг: найти Машу, которая, точно помню, не пошла на кукушкинские обнимашки. В каком она поселилась номере, я понятия не имел, а у Карины спрашивать — зародить в ее голове ревность. Кое-что я придумал, придется спускаться и лицезреть бред в бассейне.

В коридоре, у тележки с инструментом, копался сухой жилистый старик в синей форменной куртке — менял перегоревшую лампу в нише и бубнил под нос что-то про руки, растущие не из того места. Сергеич.

— Лампу-то не меняй, Михал Сергеич, — сказал я ему по-русски, проходя мимо. — К утру все равно света не будет.

Он вздрогнул, обернулся, прищурился.

— Чей-то? Эй, мы знакомы?

— Пока нет, завтра познакомимся. Хорошего дня… Пролетарий, хе-хе.

Я пошел дальше, спиной чувствуя его взгляд, и обругал себя за глупость. Но удержаться не смог, очень уж хотелось сказать кому-то хоть одно правдивое слово, пусть Сергеич ничего и не понял.

Возле взрослого бассейна я остановился. Сеанс уже собирался: десятка два человек в халатах поверх купальников топтались у воды, а в центре, раскинув руки, вещал гуру Еремей — на вид сорокалетний, полтос максимум, а на деле без года семьдесят. Как тут в вампиризм не поверишь? Я скользнул по нему взглядом, кивнул Карине и, когда он велел всем раздеваться и лезть в воду, подошел и покаялся:

— Еремей, я прошу прощения за свое поведение. Теперь я все осознал.

— Я очень рад, что ты открылся миру, брат, — улыбнулся Еремей. — Присоединяйся к нам.

— Как вижу, тут не все, — сказал я. — А где Мария Шевченко? Очень жаль, что она сбилась с пути.

Я, конечно, блефовал — просто вспомнил рассказ Маши, что Еремеевы шалости ей до лампочки, она просто смотрит цирк, а значит, и ведет себя не покладисто, дерзко.

— Да, Маша добрая девочка, но зажатая. Как бутон цветка, который все не может раскрыться.

— В каком она номере? Давайте я приглашу ее, — предложил я и сделал стойку.

Поведется, нет?

— Не стоит, — вздохнул Еремей. — У нас все добровольно, никакого насилия, боюсь, своим давлением ты сделаешь только хуже.

Не повелся. Ладно, мы пойдем другим путем.

Помня, где находится серверная, я отправился туда отлавливать Макса. Долго ждать не пришлось — вот идет этот паренек, сутулясь, косолапя.

— Макс Тернер! — окликнул я его.

Макс вздрогнул, как от подзатыльника, обернулся. «Мышь беременная», — вспомнил я вчерашние мысли, зашагал к нему, потряс его вялую потную лапку.

— Привет, земляк. Тут такое дело… Мне помощь нужна. Сказали, только ты можешь помочь.

— Че такое? — настороженно спросил он, снова и снова вытирая о штаны потные ладони.

— Девушка в опасности. Блондинка, приехала с группой туристов. Я слышал, что группа русских бандитов хочет ее похитить. Один лысый, здоровый такой, второй с бородкой, в татухах весь, — я описал Папашу и Волошина. — А девушка блондинка с короткой стрижкой, Машей зовут. Надо найти ее и предупредить. А где она — хэзэ. Поможешь?

— Напиши в полицию, — пробормотал он. — Сведения о жильцах конфиденциальны!

— И что я скажу в полиции? Я тех чуваков впервые вижу и не знаю, откуда они. Хочешь, денег дам? Ну реально надо!

Я отсчитал пятьсот баксов, протянул Максу. Он открыл рот, выпятив огромные резцы, закапал слюной на деньги.

— Ну хошь, я паспорт покажу? В моих мыслях только добро, клянусь! Ну, помоги, брат!

Макс потер подбородок и кивнул.