В пейзаже убежища была некая искусственность. Меня встретило перламутровое небо без солнца. На всем протяжении из него сочился свет, словно за натянутым наверху полотном была гигантская излучающая поверхность. Этого света хватало растениям — сочная зеленая трава доходила до колена, сухих желтых стеблей, как и колючек, я не встречал.

Вода озера светилась так, словно его затянула пленка мазута. Чернели возделанные сельхозугодья. Надо полагать, их разбили Сергеич с Репяхом.

Крош вошел в траву и обалдел. Постоял, подергал хвостом, лег и поехал на боку, подминая стебли, кататься.

Я тоже обалдел, потому что началась какая-то фантасмагория. Вместо того, чтобы паниковать перед нашествием опасных высокоуровневых тварей, за три часа до своей возможной погибели мои люди обживали новый мир. Готовили, так сказать, колыбель человечества.

— Работаем, граждане дачники! — Сергеич уже шагал вдоль размеченного поля с черенком наперевес. На черенке темнели зарубки. — Лунка от лунки — три ладони и еще чуть! Меряем, не халтурим!

— Под лопату сажать надо, — пробасил Болотов, втыкая лопату в чернозем. — У нас в Сибири испокон веку под лопату, и рожало так, что погреба трещали.

— Так то ж в Сибири! — Сергеич аж подпрыгнул. — Тут тебе чернозем и вечное лето, тут в гребень надо, чтоб не сопрела! Ты глянь, земля какая — она ж дышит!

— Земля как земля.

— «Как земля»… — передразнил его Репях. — Инженер, а в грунтах не розумиешь.

— Я в грунтах не понимаю⁈ Да я на изысканиях…

— Вы копать будете или лекции читать? — Яна прошла между ними с лопатой на плече. Она вскапывала свой ряд быстрее и злее всех, срубая дерн с одного удара.

— Полполя в гребень, полполя под лопату, — отрезал Сергеич. — А весной поглядим, кто тут агроном, а кто балабол.

— Поглядим, — буркнул Болотов и перехватил лопату.

Сергеич запел:

— В семь утра поет петух, в восемь — Пугачева… Магазин закрыт до двух — ключ у Горбачева!

— А-ха-ха! — оценила Вика, хлопая себя по бедрам. — А дед-пердед форму не растерял!

Настя подошла и осторожно пощупала ее бицепс, с завистью осмотрела ее кубики пресса.

— Да-а, а говорила, скорее бы замуж и растолстеть.

— Потрепала меня жизнь, — улыбнулась Вика и напрягла бицепс. — Во какая банка!

Макс и Абай потащили бочку с мальками к озеру, вылили. Рома стоял у самой кромки, смотрел на разбегающиеся круги и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Рыба будет.

— Во! — Сергеич поднял палец. — Устами младенца! Слыхал, Семеныч? Рыба — будет!

Первое понятное пророчество, которому все обрадовались.

Петух орал невпопад. Солнца тут не было, рассвета, соответственно, тоже, и Бак-бак решил проблему радикально — горлопанил, когда вздумается, раз в полчаса.

Сергеич кивнул на петуха:

— Снаружи время отслеживает Тетыща, тут — петух. И тот и другой ни с кем не советуются.

— Принимайте ушастых! Кто хочет? Давай ты! — Сергеич подвинул клетку к Насте. — Будешь у нас крольчатницей.

Пугливая Настя, которая до сих пор вздрагивала от каждого звука, вдруг ожила. Она вытащила серого крольчонка, прижала к груди.

— А их гладить можно? Они не боятся?

— Тебя — не боятся, — улыбнулся Рамиз, который весь светился и обнимал взглядом девчонок, которых давно похоронил.

Крош тем временем выяснял отношения с поросятами, которых выпустили из клетки — все равно убегать некуда. Пятнистый кабанчик, самый большой и наглый, подошел и хрюкнул коту в морду. Крош посмотрел на него сверху вниз, хлопнул лапой по земле, и поросята рванули врассыпную, вереща на все убежище. Эх, Галя не слышит, умерла бы от ревности.

Сергеич погрозил коту черенком:

— Но-но! Поголовье мне не разгонять!

Крош сделал вид, что его тут не было. Меня самого будто бы укутало спокойствием, словно все беды остались в прошлом, теперь будет мирно и спокойно всегда… всегда… всегда…

Это свойство места такое успокаивающее? Или массовый психоз? Или просто все соклановцы решили, что, если наведут тут порядок и красоту, то смерть, увидев, что люди рай обживают, пожалеет их и отступит?

Карина инспектировала убежище, обошла жилой навес по периметру, потрогала пальцем брезент и брезгливо вытерла палец. Потом приблизилась ко мне и выкатила претензию:

— Ден, ну что за фигня⁈ Спать на земле? Всем вместе? А удобства? А фен?

— Карина! — чуть повысил голос я. — Тут не до жиру, привыкай.

— Вы меня селите в сарай с чужими людьми, — в голосе бывшей звенела обида, — а сами… вы двое… с этой Лизой! В общем, я все вижу! Мог бы хотя бы при мне не…

И опять Карина застыла с открытым ртом, икнула, захлопнула его и пошла прочь будто бы против воли. Только теперь я заподозрил, что всеобщее умиротворение — дело рук, точнее, разума Анны. Бледная и изможденная, она сидела на земле и будто бы медитировала. Я подозревал, что она не просто держала новеньких, но и создавала фон, чтобы всем было уютно и спокойно.

Карину ноги унесли метров на тридцать от меня, и тут за дело взялся Сергеич. Когда мы только познакомились, он напоминал засушенную желтую лягушку. Теперь же помолодел, порозовел… Ну да, не красавец, но и уродом он тоже не был. Ни у кого язык не повернулся бы назвать его стариком или дедом. Ну, кроме Вики. Короче, обычный мужик лет тридцати пяти с прищуренными глазами, вздернутым носом и слишком большой носогубкой.

Сергеич оставил клетки, подошел к Карине со спины и как гаркнул:

— Мадам, ща все будет!

И засуетился — приволок к жилому навесу лист железа, почерневшее зеркало, моток провода и переносной генератор.

Вскоре у Карины появился свой «будуар»: зеркало в железной раме, вокруг рамы — гирлянда лампочек, рядом на ящике из-под гранат — фен с полустертой надписью «Скарлетт». Откуда на боевой базе фен, я выяснять не стал, наверное, Карина притащила с собой. Второй ящик Сергеич молча подставил ей под ноги.

Я бы до такого не додумался. Да что там, исполнять ее капризы было неуместно и глупо, но Сергеич считал иначе.

Карина села, взглядом королевы оглядела хозяйство и включила фен.

— Так, — милостиво сказала она. — А вас как зовут? Вы тут единственный полезный человек.

— Михаил, — сказал Пролетарий.

— Ну, это скучно… — протянула Карина, взбивая волосы и поглядывая на его отражение. — Буду звать вас Мишель.

— Да хоть горшком называй, — заулыбался он и прошептал одними губами: — Кариночка моя…

Последнее услышал только я благодаря обостренному слуху прокачанного чистильщика, но народ у опустевших клеток заулыбался. А потом Карина повернулась к зеркалу и привычно обронила, не глядя:

— Никто меня тут не понимает. Кроме вас, Мишель.

Эту фразу я слышал тысячу раз в прошлой жизни, но имя было другое, мое. И Сергеич, судя по всему, тоже слышал. Он аккуратно поставил на место моток провода, сказал:

— Пользуйся, девонька, — и удалился.

После чего он сел на пустой ящик спиной ко всем и долго сидел, глядя на кур. И куда подевался наш Сергеич, матерщинник и пошляк? Прям сама галантность. Что самое смешное, у него есть все шансы! И мне его было жаль.

Я направился к полю, остановился на границе целины и вспаханного. Тут меня нашел Болотов, вытер ладони о штаны, помялся.

— Денис, слушай… Ну какой из меня пахарь-хлебороб, а? Я ж на медведя ходил! На кабана ходил! Я ж после того раза, у тоннеля… — Он сжал кулак и посмотрел на него. — Пятнадцать уровней разом! Колено больше не болит, спина не болит, я вижу хорошо! Я эту мощь в руках до сих пор чувствую, аж зудит. Лопату, вон, погнул, не заметил. Поставь меня в оборону, а? Я хоть боеприпас подносить буду, хоть оружие заряжать. Я быстро учусь, я инженер!

— Семеныч, — сказал я. — Ферма — тоже фронт. Ты кормишь тех, кто стреляет.

— Это демагогия, — скривившись, отмахнулся Болотов и, подумав, добавил: — Но грамотная. Ладно. Тогда я тут хоть полив налажу, у вас же уклон к озеру.

Он уже повернулся, чтобы идти за колышками, но остановился.

— Слушай, а у тебя ж сын, ты говорил. Мелкий?

— Ванька. Восемь лет. Остался в Самаре.

— А мой обалдуй в Новосибирске. Денис. Тридцать лет, а обалдуй… — Болотов хмыкнул в бороду. — Тезка твой, кстати. Ну, значит, так: привезешь своего — познакомим. Твой моего уму-разуму поучит.

— Договорились, Семеныч.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была огромная, как лопата. Через десять минут он уже вышагивал вдоль поля, размечая канаву колышками и насвистывая.

Яну я встретил возле озера, уже на выходе. Она стояла у самой воды и смотрела, как мальки скользят у поверхности, расчерчивая гладь маленькими волнами.

— У меня мама в Самаре, — сказала она, не оборачиваясь.

— У меня сын, — ответил я.

— Тогда ты понимаешь.

— Понимаю. Доберемся до Самары, Яна. Не в этом году, так в следующем.

Она кивнула и осталась стоять. В голове раздался усталый голос Анны:

— Денис, я не могу больше держать фон. Уводи боевое крыло, пусть уйдут, положительно заряженные.

Я направился к мареву, у самого выхода обернулся.

Трава, озеро, перекопанное поле с ровными гребнями. Дети у воды. Петух заорал — на этот раз, по-моему, в тему. Сергеич уже снова командовал у клеток, Болотов рыл канаву, Карина сушила феном волосы.

— Кто участвует в обороне, уходим, — скомандовал я и нехотя вышел из убежища, где было так уютно и спокойно. Спасибо, Анна, за этот подарок перед нырком в неизвестность.

Мир мигнул — и я вышел с другой стороны, едва не споткнулся о два ящика, ушибся и выругался. Когда боль схлынула, я открыл клановый чат. Он при мне не молчал ни секунды. Хотя я просил меня не дергать по пустякам, это игнорировали почти все.

«Командир, а если Охотник возьмет меня… убьет или что?» — с детской непосредственностью интересовался Эдрик.

«Думаю, убьет», — ответил я.

«Понял. Спасибо».

Вопрос от Цоя из ситниковских:

«Командир, вопрос. Ты цель, не мы. Если он пойдет за тобой мимо базы, мы стоим или идем за тобой?»

«Стоите», — ответил я.

«Годится. Я не торгуюсь, командир, я уточняю, за что стою».

Чиковани у турели молился по-грузински, в голос, ничуть не смущаясь. Овчинников, шевеля губами, сидел на ящике и пересчитывал свои очки упокоений, как Наталья — склянки.

— Командир… а те, кого я сегодня упокою, дадут очки? — спросил Овчинников, не поднимая головы. — Или нам Охотников бить вообще не полагается?

— Понятия не имею.

Он кивнул. Непривычно было читать чат без безграмотных реплик Сергеича, но Сергеич остался в убежище на хозяйстве, с женщиной своей мечты.

Потом в общем канале Дакита Лиос, он же «Индеец» Дак, выдал:

«Конец света близится к концу. Благодарю Господа за то, что свел меня с вами, друзья».

«Внимание всем! — написал я в общий чат. — Стоп-флуд!»

И чат замолчал.

Анну Цавахиду, тоже покинувшую убежище, я нашел за жилым модулем, в тени, где ее никто не видел от ворот. Она сидела на перевернутом ящике, выпрямив спину, руки на коленях, и от нее шло то самое умиротворение, что мы все испытали в убежище. Крош, привязавшийся к ней еще в медблоке, устроился рядом и тарахтел, то и дело бодая женщину лбом и требуя ласки.

— Анна, — сказал я, она вздрогнула и повернулась, умиротворение схлынуло. — Разговор есть. Вы — скрытый резерв. Никуда не уходите из-под купола, себя не обнаруживаете. Сидите и ждете.

— Чего именно я жду, Денис? — поинтересовалась она.

— Окна. Если Охотник дойдет до базы и сцепится с кем-то из наших, ваше «Подавление» снимает с него половину уровней на десять секунд. Этих десяти секунд хватит, чтобы люди вышли из-под удара. Убивать не надо, просто отпустить и разорвать дистанцию. Добивать буду я.

Анна кивнула, поправила на коленях сложенные руки.

— Они бездушные? Мой талант работает только на бездушных, вы помните.

— По словам Го Дзи — да. Прокачанные до максимума бездушные чужих рас, душеуборочные машины. Проверить, сработает ли, я не могу, поэтому вот запасной план. Если «Подавление» не берет — вы обычный человек, и никакого геройства. Ясно?

— Ясно. — Анна подняла на меня глаза. — Я молюсь за всех вас и за девочек в Греции. Они сейчас в монастыре, и там, наверное, тоже утро.

— Там раннее утро, Анна. У них пять часов.

— Значит, встали, — сказала она. — В монастыре в пять уже не спят.

* * *

Мигель включил контур в десять минут одиннадцатого. Он ничего не объявлял, просто присел у своей коробки на песок, повернул рубильник, и у меня в углу зрения дернулась строчка текста с непонятными символами, а следом я ощутил, что мне песец. Резко накатило, что все, я умираю.

Сердце взорвалось стуком, адреналин хлынул по жилам, и тут все прошло.

Оказалось, что не только у меня.

По всей базе люди схватились за оружие. Макс с воплем крутанулся на месте, из его запястий вышли «Касперы», Рамиз сдернул с плеча плазмаган, Юрий Семецкий упал на колено и повел стволом магнитно-волновой пушки по периметру. Даже Крош у жилого модуля вздыбил шерсть и зашипел на пустое место.

— Ден, это че было? — не убирая клинки, спросил Макс. — У меня какая-то строка мигнула и погасла… я даже прочитать не успел. А потом как будто кто-то клинок в сердце вогнал!

— Та же фигня, — откликнулся Семецкий.

— Работает! — объявил Мигель в наступившей тишине, сияя, как именинник. — Расслабьтесь, мужики, это я тестировал новый контур.

— Ты бы предупреждал, бл… — выругался я.

— Так проверка же! Если бы я предупредил, ты бы не дернулся, а надо было понять, дергается ли живой человек, — развел руками инженер. — Дергается. Значит, есть надежда, что и они дернутся.

Возразить было нечего.

— Мой косяк. Такую проверку надо было делать мне, а я не додумался.

— Ты спал, Ден, — пожал плечами Мигель. — Я решил не будить.

Он затащил установку с генератором в десантный отсек БМП, накрыл брезентом и хлопнул по броне. Матео за рычагами кивнул и повез его на руины «Щита» — сорок минут туда, столько же обратно.

— Мигель, — окликнул я его в голосовом чате, когда БМП уже тронулась. — Ставишь, включаешь, уезжаешь сразу понял? А то начнешь там любоваться творением своих рук…

— Я похож на человека, который не считает время? — крикнул он из люка.

В десять двадцать база начала расходиться. Тетыща уходил на гряду вторым после Кемы — он ехал до тоннеля на джипе, а дальше ему следовало подняться пешком по тропе. Он не торопясь шел через площадку к машине, с рюкзаком через плечо, и следом трусила Галя — единственное живое существо, которому дозволялось перебивать Константина Бергмана на полуслове.

— До гряды пять километров, — сказал он, поравнявшись со мной. — Край голосового канала, дальше он не бьет. Значит, я ваш ретранслятор. Окна каждые полчаса по моим часам. Если ты не выйдешь на связь в свое окно, я жду одно…

Галя ткнулась пятаком ему под колено и требовательно хрюкнула. Тетыща вынул из кармана сухарь и отдал питомице.

Потом Бергман посмотрел мимо меня на купол. Шестое чувство подсказало, что ему нужно. Я притянул его к себе, обнял и похлопал по спине, говоря:

— Удачи, Костя.

— Удачи всем нам, — задумчиво проговорил он, глядя в бесцветное знойное небо.