Финальный прогон начался, как обычно. Я с точностью до минуты мог бы оттарабанить сценарий, меня от него тошнило, но сегодня я подошел к делу с душой, уверенный, что это в последний раз.

Была легкая тревога, потому что произошел сбой с посланием, и я долго ворочался, пытаясь избавиться от сковывающего страха, что ничего у соклановцев не получится, и я останусь тут запертым навечно.

Отчего-то ж были помехи. Послание не передалось полностью. «4 мин.» — скорее всего, столько осталось времени до активации ловушки. Это, с учетом их промедления, мои сутки… Или двое суток?

Казалось бы, я пережил шестьдесят с чем-то витков, остался один… или два. И вот если два, то один лишний виток казался критичным. Это как когда едешь домой сутки в автобусе, все внутренности вытрясло, мышцы окаменели, остается двадцать километров, ты думаешь, ну все, еще немного потерпеть, и тебя примет мягкая удобная кровать с теплой женой под боком, а дорога все не заканчивается, и не заканчивается, и не заканчивается…

Ну сколько можно? Обидно снова работать вхолостую. Актер без зарплаты, блин.

Витька я отработал с двойной проверкой: перечитал переписку с самого начала, сверил каждую строку — «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять, два сообщения вместо одного — и отправил. «Это гениально» с потерянной запятой пришло раньше, чем остыл кофе. Первая галочка заняла свой квадратик.

Дальше — знакомый сценарий, я проходил этот квест в шестьдесят какой-то раз не как интересную игру, так ходят по съемной квартире перед сдачей ключей: вот стены, вот мебель, все цело, претензий нет. Идти во все тяжкие, в блуд и блядство, как отчего-то захотелось перед кораблем рапторианцев, передумал.

У бассейна два десятка одухотворенных обнимались и целовались по программе «Возвышения», и Карина присосалась к Еремею секунда в секунду. Ссору в баре я отыграл по нотам, вплоть до «рыло начищу», и Карина, оскорбленно выпрямившись, ушла в воду — туда, где ценят. Я смотрел ей вслед без злости. Прощаться с этой Кариной было незачем: настоящая спала у меня на пальце и, в отличие от этой, когда я ее освобожу, устроит мне жуткую истерику.

Маша прошла мимо бортика с полотенцем через плечо и скользнула по мне взглядом, как по фикусу в кадке. Месяц назад меня это цепляло. Сегодня я был благодарен ей за этот взгляд: у той Маши, что спит в кольце, наверняка много ко мне претензий, а с этой мы друг другу ничего не должны.

Еремею я на прощание пожал руку. Гуру на секунду сбился с лекции про мудрость матушки-воды, оглядел меня с сомнением, но руку принял: чужой муж дозрел, значит, паства растет, а вместе с нею обильным делается денежный поток.

Очень хотелось врезать ему, но это было не по канону, потому я сказал:

— Спасибо за все.

Если бы не он и не его «Возвышение», я не полетел бы на этот остров, не встретил бы Жатву в 23:29 у себя в номере и не стал бы тем, кем стал.

Невольно вспоминалась притча про воробышка и лепешку. Мороз, лежит воробышек, замерзает. Мимо проходила корова, уронила на него лепешку. Он отогрелся, высунул голову, расчирикался. Мимо проходил кот, услышал чириканье — цап воробышка и сожрал. Отсюда следует три вывода. Первый: не каждый, кто тебя в дерьмо окунул, твой враг. Второй: не каждый, кто тебя из дерьма достал, твой друг. Третий: раз уж попал в дерьмо, сиди и не чирикай.

Звонок застал меня, как и положено, на втором нетронутом шоте. Света, погода на Филиппинах, «Ванька рядом?» — и весь экран заняла довольная физиономия сына. Два гола. И больше никто.

— Ты у меня большой молодец, — сказал я. — Горжусь. Слушай, сын… Береги маму, ладно? Ты за старшего. Это ненадолго.

— А ты скоро приедешь?

— Скоро, — сказал я, и, надеюсь, не соврал. — Теперь уже совсем скоро.

Связь оборвалась на Ванькином «ура», и я счел это добрым знаком.

В лобби девчонка с ресепшена, вечно путавшая мой номер, пожелала мне доброго вечера и назвала мистером Рокотоффым из четыреста восьмого. Все витки я ее поправлял. Сегодня не стал: пусть хоть где-то в этом дне я останусь постояльцем четыреста восьмого, у которого все еще впереди.

Перед возвращением в номер я постоял минуту на крошечной набережной пляжа, глядя на вечерний отель и линию огней прибрежных вилл. Острову оставалось три часа. Интересно, если бы люди знали, что их ждет, как они распорядились бы временем?

Я развернулся и пошел собираться.

«Нагибатор» я с вечера убрал в шкаф, к запасным подушкам: в прохождении квеста «первое утро» биты не значилось. Стул у письменного стола развернул так, как он стоял в то утро, хотя за точность держаться было необязательно. Халат повесил на спинку кровати, под руку.

Запой номер два шел легче первого: страх испарился вместе с новизной, осталась технология. Тот же мерзкий ром с одноглазым пиратом, тот же стакан. По канону мне следовало обильно эмоционировать из-за Карины и бодать стены, теперь же можно только порадоваться, что у нее есть шанс выжить. Да и по фиг было, если честно. Она для меня как вредный родственник, которого я просто не мог оставить умирать.

Первый стакан я выпил без тоста за всех, кто лишится души. Вторым помянул безымянную горничную — женщину, которой завтра предстояло открыть мне дверь домой. Прости, подруга. Из всех, кому я на этом острове не смог помочь, тебе единственной еще и должен.

Где-то после четвертой сотни граммов комната принялась плавно вращаться вокруг рыжей Австралии. Я лег, не выключая свет, и напоследок решил свериться со списком, все ли я успел. Витек отработан, пятеро — со мной в кольце. Все галочки стояли, пустых квадратиков не осталось.

Отруб пришел так, как ему и полагалось. Вовремя.

Утро шестнадцатого началось с того, что за стеной никто не пел. Я открыл глаза, и похмелье навалилось, как в первый раз: башка болит, мутит, двигаться неохота.

07:44.

Я сел, переждал качку и произвел приемку: голова гудела, руки тряслись ровно настолько, насколько им полагалось в то утро. Кондиция совпадала с эталонной до противного. Ночью я впервые не вышел на связь и сообщений от соклановцев не поступало. А может, я просто проспал голосовухи.

Вместе с похмельем нахлынул страх. А вдруг ничего не получится, и я буду заперт тут навечно⁈ Я отогнал его.

Дальше по протоколу шло самое трудное: ждать. Ждать оставалось недолго.

Смотреть в окно я себе запретил: опустошенный пляж внизу я уже видел, и фламинго у волнореза, к лучшему он не менялся. Я надел халат, сел на кровать лицом к двери и прислушался к отелю. Мертвый «Эвелин» звучал скупо: где-то далеко внизу выла все та же автомобильная сигнализация, на этаже изредка что-то шаркало и затихало, и ни шороха лифтов, ни голосов. В прошлый раз я сидел вот так же, только тогда я решал, бить или не бить, а теперь все было решено, подписано и ждало исполнения.

Я попробовал представить, как это выглядит для соклановцев. Серая пустошь, броневик, ловушка, которая слушает мертвый мир. Для них мое «жду» отзвучало минуты полторы назад — Вика, наверное, еще переживает, а Крош дергает ухом. Для меня с тех пор прошли сутки с банкетом и запоем.

07:52. 07:58. Горничная опаздывала — или мне казалось, что опаздывала: в то, первое утро, я на часы не смотрел, а похмелье глушило любой хронометраж.

В 08:03 в дверь заскреблись.

Звук я узнал раньше, чем он оформился: негромкий, терпеливый, словно скреблась крупная мышь.

— Доброе утро, — сказал я двери и встал. — Извини, подруга. Сегодня — можно.

Я повернул ручку, толкнул дверь от себя и отступил на два шага, освобождая горничной путь.

Женщина вошла рывком, с урчанием — так, как входила в мой первый день, и бросилась на меня. Я не отшатнулся, пусть и очень хотелось. Ногти впились мне в грудь через халат и процарапали глубокие борозды, но ничего, я научился терпеть боль. Потому я целенаправленно опоздал с блоком, и зубы впились в предплечье.

Боль была настоящая, потому что никакой «Живучести» у похмельного дистрибьютора Рокотова еще не значилось. Я боднул горничную в нос, хрустнуло, затем отбросил в середину номера. Она упала на спину, засучила ногами и поднялась, сложившись под прямым углом, — позвоночник хрустнул так же, как хрустел тогда.

Стул я взял за спинку обеими руками. Два удара он выдержал, на третьем разлетелся, оставив мне ножку: обычное тупое оружие, урон один-два. Горничная, часто клацая зубами, снова ринулась в атаку. Я отшвырнул ножку, шагнул навстречу женщине и толкнул ее обеими руками в панорамное окно.

Стекло прогнулось, лопнуло, и горничная вылетела наружу вместе с осколками. Спустя несколько секунд донесся глухой удар. Выглядывать я не стал.

Телефон показывал 08:12. Из прокушенного предплечья толчками шла кровь, морской ветер врывался в разбитое окно и шевелил занавеску.

И перед глазами сквозь проступившую рябь включился незримый экран:

Успешная регистрация нового чистильщика!

Имя: Денис Александрович Рокотов.

Возраст: 32 биологических года.

Самоназвание расы: человек разумный…

Дочитывать я не стал, и без того помнил наизусть. В первый раз, увидев его, я сам себя послал к психиатру. Теперь это была отметка о вручении: доставлено, получателем подписано, претензий нет. По сути, эти строки — команда, зажегшая маяк, то есть сигнал регистрации чистильщика Дениса Рокотова. Если ловушка по ту сторону готова, она уловила его и с минуты на минуту меня должно вернуть.

Секунда прошла. Вторая. Рыжая Австралия висела на потолке, кольцо оттягивало палец, горничная лежала на асфальте и больше никуда не спешила. Я успел подумать: а вдруг они там еще не…

Мир не поплыл. Мир порвало — поперек, разом…

Неужели получилось? Неужели все⁈