Впервые за восемнадцать витков я открыл мини-бар номера «Эвелин» и провел ревизию. Йо-хо-хо — початая бутылка рома с одноглазым пиратом на этикетке.

Когда ополовинил ее, не помню. Впрочем, немудрено: прошло почти три месяца. Недешевый виски, джин, водка неизвестного филиппинского разлива, шесть банок пива и тоник. В филиппинском супермаркете все это стоило бы копейки. Например, ром — около ста песо. Сто песо — примерно сто рублей. Однако только пронырливые русские вдаются в такие детали, остальные отдыхающие жрут, что дают. Точнее, наливают.

Почти двенадцать лет я продавал это добро ящиками и фурами, от зубов отскакивало про ноты дуба и ванили в бурбоне, который разливали из цистерн. Разбуди ночью, и я на пальцах объясню, почему именно эта водка стоит своих денег. А теперь пялился на мини-бар, как студент, который выучил все билеты, кроме одного, а попался именно он.

Дозу я рассчитал заранее. В ночь, когда случилась Жатва, меня вырубило между шестой и седьмой сотней граммов. Значит, ориентир — шестьсот с половиной, скорость набухивания свободная, стартовать следует, как только Карина уйдет на вечеринку.

Недобрать нельзя, так я рискую проснуться от шума в коридоре и встретить сброс в полном сознании — здравствуй, виток девятнадцатый.

Перебрать тоже нельзя, потому что телу тридцать два, печень у него одна, а реанимационные капсулы пока не появились. Да и вообще, желательно все-таки в момент переноса быть протрезвевшим. Короче, впервые в жизни я планировал запой, выверяя граммы.

В душе, как обычно, запела Карина и сбилась на третьей ноте. А вот в остальном сегодня я очень рассчитываю изменить расписание.

В дверь постучали. Я набрал воздуха для дежурного «Фак ю, Хорхе» — и передумал.

— Доброе утро, Хорхе, — сказал я двери.

За дверью повисла тишина, спустя полминуты зашуршали удаляющиеся шаги.

Появилась мысль, а не повлияет ли на сброс то, что я изменил реальность, или все дело в измененности моего сознания? Может, спасая Свету, я закрепляю себя в этой реальности навечно.

Перед звонком Витьку я замешкался, повертел в руках телефон. Ну уж нет, если мне предоставился второй шанс помочь Свете, я его не упущу, пусть даже заплачу за это высокую цену.

Витька-выживальщика я отработал между яичницей и второй чашкой кофе: «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять, два сообщения вместо одного. «Это гениально. я ей мелкашку дам…» ответил Витек все так же, и даже запятая была утеряна там же, после «слушай».

До этого момент порядок дня был отточен, а вот дальше начиналось самое сложное — ничегонеделанье.

План был противоположен всем предыдущим: не покупать Карину «Икс-третьим», не вербовать Машу, не ехать в «Кали». Прожить пятнадцатое ноября бездумно, глупо и позорно, реплика в реплику, и тогда, надеюсь, я переживу начало Жатвы в этой же петле и стану чистильщиком.

— Мы идем сегодня на возвышение? — спросила Карина, выйдя из ванной в облаке лавандового пара и с тюрбаном на голове.

— Конечно, — ответил я. — Разве я могу пропустить сеанс тактильного единения с матушкой-водой?

Карина просияла и упорхнула собираться. Слышала она меня избирательно, как приемник, ловящий единственную станцию, «Хочу FM».

Мне предстояло отработать день так, будто я актер на репетиции, играющий свою роль тысячный раз, только сегодня из зала за мной наблюдал автор пьесы, которому дали неограниченную власть.

Я лежал возле бассейна в шезлонге и наблюдал групповые обнимашки «Возвышения»: два десятка теток в купальниках сначала переобнимались, потом начали целоваться, и Карина присосалась к Кукушкину — так же смачно и так же надолго, как месяц и восемнадцать витков назад. В голове само собой зазвучало: «Сползает по крыше старик Козлодоев. Пронырливый, как коростель. Стремится в окошко залезть Козлодоев…»

Тогда у меня с глаз будто сорвали пелену, мой мир перевернулся с ног на голову, и я не ударился башкой, а воткнулся в землю рогами. Теперь я испытывал тот самый испанский стыд, хотелось наблевать в бассейн или хотя бы отвернуться. И вот это вот — я? Единственное, что кольнуло: как же я, оказывается, умел злиться на мелочи еще совсем недавно! Казалось, тогда я был моложе лет на тридцать, вот что делает с человеком ответственность. Я двухмесячной давности за самого себя не отвечал, а болтался, нанизанный на собственные рога, подергивался и жалобно блеял.

Дерьмо!

Мимо бортика, не глядя на обнимающихся, прошла Маша с полотенцем через плечо. Выглядело она свежо и беззаботно. По мне она скользнула взглядом, как по фикусу в кадке. За соседним рядом шезлонгов Еремей поставленным баритоном куковал про три стихии и мудрость матушки-воды, и хотелось спросить: «Кукушка-кукушка, сколько мне витков осталось?» Или, скорее: «Кукушка-кукушка, когда полетишь?»

Вечером, как обычно, бассейн превратился в бар, ручьями полился алкоголь. Люди пили, не выходя из воды, ухрюкивались до невменяемого состояния, и их вытаскивала незаметная охрана. Миниатюрная филиппинка-бармен, наверняка мечтающая склеить иностранца, стреляла глазками, смешивая коктейль молодому мужчине с фигурой тяжелоатлета. Тот втыкал в смартфон, ни на что не реагируя. Судя по резким однообразным движениям большими пальцами — игрался.

С детской половины бассейна долетал визг, и все это я видел уже столько раз, что мог бы наняться сюда суфлером или страховым агентом. Я усадил Карину на высокий стул и принялся отыгрывать сцену как по писаному.

— Я женщина, Денис! Жен-щи-на! — Карина покрутила в воздухе пальцем.

— Со своими потребностями, — подсказал я.

В прошлый раз я произнес это с ненавистью, в этот — с терпением суфлера, который знает пьесу лучше актрисы.

Дальше все поехало само: и «создание одухотворенное», и «век равноправия», и «если я поцеловала гуру Еремея, то только потому, что мне! этого! захотелось!» Я дождался своей реплики и сказал, стараясь воспроизвести нужную интонацию:

— Послушай, Карина… Еще один такой закидон — заблокирую карту и подам на развод. А твоему гуру Еремею рыло начищу.

Она оскорбленно выпрямилась, подхватила бокал на длинной ножке и, виляя бедрами, ушла в воду — искать тех, кто ее ценит. Все по плану, никакой импровизации.

Я заказал шот, поставил перед собой и не выпил. Рано. Сначала по сценарию шел самый тяжелый пункт этого дня.

Звонок застал меня на втором нетронутом шоте. Витек к Свете с Ваней еще не доехал. С фотографии на экране печально, не разжимая губ, улыбалась Света, и я знал наизусть каждое слово, которое сейчас прозвучит — и все равно ладони вспотели.

— Привет, Свет.

— Привет, как ты там? Как погода на Филиппинах?

— Да так себе. И погода, и вообще. Ванька рядом?

Телефон дернулся, и весь экран заняла довольная физиономия сына.

— Пап, прикинь! Я два гола забил! Два! И больше никто!

— Ты у меня большой молодец, — сказал я. — Горжусь.

— Гордишься, а сам… Па, вот скажи честно. Ты меня любишь?

— Больше жизни.

— Верю, — серьезно ответил он. — Но тогда я не понимаю, почему ты без нас уехал на море?

Восемнадцать витков подряд этого звонка не было. Я или переносил его на вечер, или был занят: грузил Карину на паром или считал секунды у бассейна в «Кали». Света, наверное, объясняла Ваньке, что папа занят. И вот наконец все так, как надо.

— Прости, сынок. Я бы все отдал, чтобы вы с мамой были сейчас рядом. Скоро так и будет. Обещаю.

— Мама! Ты слышала! — камеру затрясло, Ванька побежал через комнату. — Полетели к папе! Он сказал…

Связь оборвалась, как и тогда, на полуслове, и я еще посидел, глядя в погасший экран, где только что было лицо моего сына. Жатка начнется через несколько часов, и у него со Светой будет если не защитник в лице Витька, то хотя бы оружие.

Убрав телефон, я опрокинул в рот первый шот и пошел к лифтам, стараясь не смотреть в сторону бассейна, где среди одухотворенных мелькала мокрая голова моей жены.

Мне предстояло чертовски ответственное задание: напиться правильно.

В номере я выставил на стол ром, виски и стакан и уставился на них. Если не получится прервать цикл, есть бесконечное множество попыток. Но именно эта казалась особенно важной. Потому что неудача означала, что такая красивая теория не работает.

Не ошибки я боялся — боялся убить надежду.

Такой же страх одолел меня в десять лет, когда занимался прыжками в воду и плаванием, и предстояло в первый раз прыгнуть с высоченной вышки в бассейн. Я прыгнул, потому что все смотрели, и было стыдно. Но на этом занятия закончились.

Множество витков подряд я держал себя трезвым и имитировал опьянение, общаясь с Болотовым, потому что тогда каждая секунда была решающей. Теперь я сдавал контроль, как Кутузов Москву: не от слабости, а по стратегической необходимости, совершенно не уверенный в результате.

— За успех! — сообщил я рыжей Австралии на потолке и выпил.

Ром был резким, отдавал химией. Организм опытного дистрибьютора алкашки автоматически оценил продукт как паль поганую неликвидную. Эта оболочка, в отличие от той, шестидесятиуровневой, умела ценить хороший алкоголь. Этот был дрянным.

Второй стакан я разбил на пять глотков-тостов и выпил за Карину, которая так и не узнает, сколько раз я на нее злился. За Машу, то есть за ее длинную и счастливую жизнь. За Яну с Бегбедером. За трепетную Настю-«снежинку». За Семен Семеныча Болотова с его недопитой кружкой — пиво там, в остановленном времени, точно не выдохнется.

И еще рюмку за Семен Семеныча!

Добрея с каждым глотком, вполголоса я исполнил ему «Владимирский централ», который так и не поставил бармен. В ноты я попадал примерно, как Карина, то есть никак, но здесь некому было оценить.

Третий стакан я выпил за Витька. Четвертый, кажется, тоже за Витька, потому что Витек заслужил: десять лет человек закупал тушенку, копал на даче погреб «на случай чего» и выслушивал наши шуточки про шапочку из фольги.

А когда БП, то есть Большой Песец, вопреки нашим насмешкам, таки пожаловал, оказался единственным, кому конец света пришелся впору, как разношенный берц. Если, конечно, Витек сохранил… то есть, сохранит душу.

Где-то на пятой сотне граммов мне вспомнилась читанная в юности сюрная книга, называлась она «Внутри и снаружи», там фигурировали стражи, которые видели гибель мира и не могли никому о ней рассказать. В юности я им сочувствовал. Теперь я знал то, чего не знал автор: рассказать-то как раз можно, но слушать никто не станет.

Я пил понемногу, с тостами, и постепенно сбился со счету. Виски догнал ром, они взялись за руки и закружились, будто комната — вокруг рыжей Австралии, и я успел подумать две вещи. Первое: окно в 23:29 я сегодня просплю, и, если Мигель скажет что-то важное, я этого не услышу…

Мордой в подушку я рухнул где-то между шестой и седьмой сотней граммов. Точно по канону, как и тогда…

Проснулся в тишине.

Не было лаванды. Не было Карининого пения в ванной. Солнечный прожектор высветил ромб не слева от кровати, а справа, и в этом золотистом свечении плавали пылинки.

Голова гудела, как барабан стиральной машины, горло выстилала наждачная бумага, а сердце колотилось так, будто уже все поняло раньше меня. И с каждым ударом улыбка делалась все шире.

Я нашарил телефон.

Шестнадцатое ноября. 07:44.

Шестнадцатое. Да-а-а! Хотелось пуститься по комнате в пляс, но я замер, уставившись на дату и боясь моргнуть. Восемнадцать витков подряд я жил в дне без будущего, как жук в спичечном коробке, и вот коробок открыли. Игла проигрывателя проскочила выщерблину на пластинке, и песня заиграла дальше.

— Получилось, — сказал я вслух, звук отдался в черепе, как эхо от удара железкой по колоколу. — Мигель, зараза, ты гений!

Я сел. Мир качнулся, но нехотя встал на место. Перстень на пальце был теплым — не раскаленным, как в ночные секунды связи, он ощущался, как чужое касание. Система пришла в этот мир минувшей ночью, и артефакты жнецов проснулись вместе с ней. Я потянулся к кольцу мысленной командой и ощутил тяжесть: триста пятьдесят килограммов, пятеро человек в стазисе.

Доброе утро, мои хорошие! У нас получилось: наступило завтра, мне осталось дождаться горничную и прикончить ее. Хотелось завершить квест побыстрее, но спешить было нельзя.

За окном, далеко внизу, выла автомобильная сигнализация, и ее не перекрывали ни голоса, ни утренний гул отеля. Мир снаружи уже часов восемь как кончился, просто я проспал похороны.

Я прокрался к окну. Внизу раскинулся покинутый пляж, пустой и мятый, как постель после бессонной ночи: перевернутые шезлонги, забытое полотенце в кромке прибоя. Вдоль волнореза туда-сюда возило одинокого надувного фламинго. Увязая в песке и спотыкаясь, брела женская фигура в распахнутом пляжном халате — брела никуда, как заведенная игрушка. Тянуло дымом.

Новый мир начинался в точности таким, каким я его запомнил, только в первый раз у меня было похмелье и не было понимания, а теперь имелось и то и другое.

Прекрасно! Просто замечательно… Или нет? Что теперь делать, ведь связи с нашими больше нет. В петле у меня было окно — три секунды в 23:29, теперь оно осталось в прошлом.

Телефон тоже приказал долго жить: вместо делений сети — прочерк, вместо интернета — вечное «подключение». Позвонить Свете и узнать, доехал ли Витек, невозможно.

А потом за дверью заскреблись.

Так скребется кошка, которую не пускают в спальню. Только вперемешку со скрежетом из-за двери доносилось утробное урчание. От таких звуков у любого нормального человека волосы бы зашевелились на голове.

А я улыбнулся, вытащил «Нагибатор» из сумки и подошел к двери. В глазок, искаженная линзой, смотрела горничная. Глаза подернуты белесой пленкой, у рта пузырилась пена.

— Иди ко мне, моя девочка, — проворковал я и потянулся к двери, чтобы ее толкнуть.

Вот он, мой путь назад. Один замах — и система зарегистрирует чистильщика Дениса Рокотова, вспыхнет маяк, и ловушка Тетыщи выдернет меня отсюда вместе с кольцом и всеми, кого я туда запер.

Если готова.

Я замер, положив ладонь на дверную ручку, и вел переговоры с самим собой. Опыт продаж научил меня главному правилу любой сделки: неподписанный договор можно править бесконечно, а подписанный — уже нет. Клан сказал «жди». Клан сказал не «готово», а «готовь». Голос Мигеля оборвался на «Сделай все…», и я до сих пор не знал, что скрывалось многоточием. Сделать что?

Оставался, конечно, шанс, что ловушка давно готова и клан сидит вокруг нее, как у телефона — родня, чей родственник в реанимации. Тогда все просто: удар, маяк, рывок — и здравствуй, пустошь.

В том и беда, что просто. Скорее всего, маяк не погаснет и будет работать, пока меня не выдернет. Промаха не будет, выдернут наверняка. Вопрос — когда. Через минуту, через час, когда у них там все сойдется. Не спросив, закончил ли я дела. Или уже все готово, и выдернут, как только я стану чистильщиком.

Чистильщиком станет тот, кто первый в этой локации кого-то упокоит. Таких немного. На весь «Эвелин» претендент один, и это только я, потому что Макс заперся в серверной и дышит в пакет, Киндерманны, группа гуру Еремея, Сергеич… — все прячутся.

Пока перебирал, что еще я никогда не смогу сделать, когда вернусь к своим, вдруг кое-что понял. Да, я пытался. Искал, но безрезультатно.

Но что, если я не там искал?

Рапторианский корабль не приземлился в Мабанлоке, а потерпел крушение! То есть сейчас он не в Секторе Ноль, а где-то выше… Кема говорил, что они прибыли за две недели до Жатвы. Я знал это точно, как знал и то, что станет с экипажем: Жатва выпотрошила троих, один остался.

Великий буфо Го Дзи к сегодняшнему утру — уже оболочка. А вчера, пятнадцатого, — еще нет. Вчера он живой, разумный и знает то, за что жнецы приговорили Кему, а заодно и меня. В настоящем это знание не купить ни за какие уники. А во вчерашнем дне можно просто спросить Го Дзи. Нужно только как-то выйти на связь. Я очень надеялся на то, что в моей голове в этой версии меня что-то останется от наследия Го Дзи.

Ну а дальше…

Дальше — простая арифметика. Снаружи мой виток занимает полторы минуты. Сорок дней тут — час там. Стоит оно того? Стоит, потому что до прибытия Охотников время есть.

Короче, убивать горничную нельзя, иначе дверь во вчера захлопнется навсегда: маяк, рывок, будущее, где дом. Домой я хочу так, что зубы сводит, но такой шанс…

Убрав ладонь с ручки, я отступил от двери.

— Извини, подруга, — сказал я. — Упокоение переносится. Ничего личного.

Горничная урчала и скреблась. Она никуда не спешила, и это нас объединяло.

Я сел на кровать лицом к двери, положил «Нагибатор» на колени и стал ждать: заберет ли меня петля обратно во вчера, или я только что своими руками запер себя в мире, где я никто, зовут меня никак, а через месяц сюда придет все то, что я уже один раз еле пережил. Логика подсказывала: аномалия свое возьмет, пластинка доиграет, и игла вернется в выщерблину. Логика, правда, умалчивала, когда именно и что от меня останется в промежутке.

Впервые за восемнадцать витков я болел за петлю.