Ещё две забавы, которые во многом владели нашими умами в январе, – это ряженые и заламывание домов.

Про ряженых я узнал ещё совсем маленьким. Помню спокойный зимний вечер. Одно окно комнаты зашторено не до конца. Видно, что за стеклом непроницаемая темнота. А внизу окна на стекле ледяные узорчатые наплывы от морозов. В углу комнаты стоит высокая ёлка в специальной подставке. На ёлке стеклянные игрушки, блёстки серебряного дождика, мигающая гирлянда огромных пластиковых шаров. С одного края ёлки висит жалкая короткая цепочка из цветной бумаги. Мы клеили её вместе с мамой. Я намазывал слишком много силикатного клея, он оставался у меня на пальцах и морщил кожу, а кольца пропитанной насквозь бумаги сохли долго. Мне нравились все ёлочные игрушки. Нравились уже тогда, когда их только принесли с чердака. Тогда они были холодные и пахли пылью. Но особенно мне нравились стеклянный домик и маленькая птичка. Домик подвешивался на нитке. Он был сделан так, словно превращался из ёлочного шарика. На крыше снег, а оконца нарисованы – словно там свет. Птица неизвестной породы цеплялась за ветку железной прищепкой. И это самое удивительное: все игрушки висят, а эта сидит на ветке. У птицы открыт клюв, и она что-то беззвучно поёт. Под ёлкой пласты ваты, изображающие снег. Ещё совсем недавно на этом снегу лежали новогодние подарки. Сейчас их нет, и только провод от гирлянды замаскирован и тянется к розетке. На столе около стенки стоит ваза с конфетами. Шоколадными. В любой момент можно спросить у мамы разрешения, взять одну и съесть.

Вот в такой спокойный вечер, когда я уже клевал носом, на веранде и на коридоре очень громко затопали, закричали. Потом в двери ввалилась целая компания взрослых людей человек из пяти или семи. Они заходили с танцами, с пением, медленно, поэтому напустили в дом холода. Я чувствовал, как он расползся по полу. А пол вздрагивал под ногами танцующих. Они пели какие-то песенки, частушки, один играл на гармошке. Все одеты странно, непривычно, лица накрашены.

Пропали они так же неожиданно, как пришли. Когда уходили, уже громко не топали, а мама, захлопнув дверь, сказала:

– Всех узнала. Только не могу понять, кто такой молодой человек!

Позже я узнал, что ряженые приходят на Святки – от Рождества до Крещения. В том году ещё несколько раз появлялись у нас переодетые компании разных возрастов. И каждый раз начинали шуметь, греметь трещотками и деревянными ложками ещё в коридоре. А уж потом ряженые вваливались в дом. Всегда весёлые, холодные с мороза, но от этого какие-то свежие и бодрящие, всегда приносящие радость. Ряженых ждали, для них готовили угощение. Смотреть на них высыпала вся семья. Если мы с братом уже лежали в кровати, то мама, чуть отдёрнув занавеску, осторожно заглядывала в нашу комнату и спрашивала:

– Не спите? Ряженые.

И мы тут же вскакивали, скинув одеяло, и выбегали в зал. Словно ряженые равнялись северному сиянию – явлению редкому в наших краях, для которого детей можно разбудить.

После ухода весёлой компании казалось, что по углам комнаты и где-то под потолком звучат голоса ряженых. А сколько разговоров было о том, кого узнали, а кого – нет. Обязательно кто-нибудь восторгался:

– Ну, как выплясывал этот паренёк! Огонь прямо! Вот здесь, у печи.

Или:

– А как маленький-то, маленький-то голосисто поёт. Хоть уши затыкай. В ушанке. Чей это?

Иногда после прихода ряженых я несколько минут сидел в оцепенении. Узнаешь кого-нибудь из ребят и думаешь: «Вроде и он, а вроде и совсем не он».

Вскоре и я стал ходить ряженым. Помню, как собирался в первый раз и не знал, во что одеться.

– Да фуфайку наизнанку надень и шапку набекрень. Да вот и всё, – советовала бабушка. – А можно и вовсе в рукава руки по-другому сунуть, а пуговицы на спине застегнём, – добавляла она.

Бабушка в детстве была девчонкой бойкой, росла среди братьев. Помогая нам одеться, она, смеясь, рассказывала случаи из своей жизни:

– Раз я вырезала из картошки огромные зубы. Вышла через двор на улицу, а обратно вернулась главным входом. Всех перепугала, даже братьев. А мама, как узнала, говорит: «Олька, Олька, что ты?!»

И хоть бабушка рассказывает это смеясь и ей как будто немного стыдно за свои поступки, но видно, что очень радостно. Она вспоминает и покойную маму свою, и братьев ещё совсем ребятами, а себя девчонкой.

…В другой раз бабушку позвали гадать в баню. Бабы решили гадать, но не хватало одного человека. И вот позвали её. Что-то там поставили, сделали и ждут, ждут.

– А мне что-то надоело, – рассказывает бабушка, – я и говорю: «Попарюсь хоть пока, чтоб не зря в баню ходить…» И на каменку ковшик горячей воды. Жар уже небольшой, но зашипело, подняло клубы. «Ай! Ой! Уй!»

Бабы, девки закричали, завизжали, заподскакивали. И все на улицу. Кто чего подхватил из одежды, а кто и так прямо. Да не дорожкою, а по снегу через огороды по домам.

Я посидела на полкé. Да что сидеть, жар небольшой. Помылась хорошенько и пошла домой. Меня спрашивают:

«Ну, как ты, Олька, что?» – «Ничего, – говорю, – хорошо вымылась, чистая».

После того как бабушка нас нарядила, мы с другом пошли. В первый раз заглянули только к нескольким знакомым. Но и это было самое настоящее приключение. В темноте, при свете луны и звёзд, одни. В каких-то странных, нелепых одеяниях. У первых знакомых была собака. Она не узнала нас и страшно залаяла. В свою очередь, я не узнал эту добрую, ласковую собаку. В темноте она походила на какого-то взъерошенного мультяшного волка, кидающегося на нас. Я вспомнил, что предусмотрительная бабушка сунула мне в карман ломоть хлеба. Я кинул его собаке и позвал её по имени. Она узнала меня, завиляла хвостом, но успокоилась не сразу. Время от времени собака вдруг резко взлаивала несколько раз, словно переживая за свою оплошность и жалуясь на испуг. При этом она придерживала лапой ломоть хлеба и отрывала от него кусочки.

Не знаю, чем дарили взрослых ряженых, ребятам в корзинки и мешки обычно сыпали конфеты и всякие сладости, иногда бросали шаньги.

В тот первый раз знакомые, узнав нас, насыпали щедро всего. Я помню, что попадались целые нераспечатанные пачки ирисок. Мы же, по глупости своей, выйдя на крыльцо, тут же заламывали дома наших добрых знакомых, зная, что «можно ещё и заламывать» – сделать так, чтоб люди из дома не могли выйти с утра.

Заламывали мы по-детски, нелепо. Просто приставляли палку-батог к ручке двери. Радует, что, возможно, батог встал неважнецки и дверь всё-таки легко открылась при необходимости, а батог со звоном упал на промёрзшее крыльцо и покатился по нему. Хозяин, наверно, удивился этому, поднял палку и поставил на то место, где ей следует быть. А если этого и не случилось, батог крепко упёрся во что-то и дверь не открылась, сколько ни толкали её, то в каждом из «заломанных» нами домов имелся второй выход.

Со временем взрослые почему-то перестали ходить ряжеными. Такое впечатление, что те активные люди, которые этим занимались, стали намного старше или попросту переехали в другую деревню, город. А может быть, по телевизору стали показывать много интересных передач и фильмов. И уже не было необходимости развлекать себя и знакомых. Вместо взрослых рядились и веселили деревенских подросшие мальчишки и девчонки, те из нас, кто ещё застал время, когда наши родители, переодевшись, ходили по Липовке с гармошкой.

Мы готовились серьёзно. Заранее вспоминали разные частушки и песни. Наряжались поудивительнее, раскрашивали лица. Из инструментов: игрушечная гармошка, всевозможные шаркунки, погремушки, ложки. Иногда самые отчаянные вместо барабана привязывали на шею кастрюлю и лупили в её дно какой-нибудь железкой. Странное дело, но наши походы год от года всё больше стали оцениваться не по количеству приключений и доставленной радости, а по количеству собранных конфет. Но всё равно было здорово.

Ходили обычно в первые дни после Рождества. В школе числа до десятого – двенадцатого каникулы – у нас полня свобода. За это время успевали обойти всю деревню. А наведываться по несколько раз к одним и тем же было как-то неприлично.

Чтоб зашли за тобой, сговоришься ещё на дневной прогулке. К назначенному времени приладишь бороду из старого воротника. Нарисуешь чёрные брови. Наденешь отцовскую кожаную ушанку и отцовскую суконную куртку, которая приходится ниже колен, перепояшешься широким офицерским ремнём. Сидишь на кухне и ждёшь.

В комнате работает телевизор. На кухню зайдёт за каким-то делом мама. Увидев меня, засмеётся. Сразу за ней заглянет, улыбаясь, бабушка. А ты всё сидишь, ждёшь, ждёшь. А ребята не идут. Печка недавно топлена, становится нестерпимо жарко. Разденешься. И вот только разденешься, они и придут. У одного самодельная матросская бескозырка от новогоднего костюма, в котором он щеголял несколько лет назад. Бескозырка пришита прямо к ушанке – это родители постарались. Под носом искусно подрисованы усы. Второй в куртке из тканевого картофельного мешка, в юбке из картофельного мешка. В руках у него большая берестяная корзина.

– Он ещё не собрался, – говорит один другому. – Я же сказал.

– Ну да.

– Я уже собрался и снова разобрался, – отвечаю я недовольно. И тут же начинаю одеваться. Тянуть некогда, времени много.

Услышав наш разговор, в кухню набивается вся семья. Они разглядывают ребят, смеются, просят их выйти на свет и показаться хорошенько. Наконец нас отпускают. На улице морозно, снег скрипит под ногами. Но зато свежо и дышать легче. Кое-где в деревне светят уличные фонари, а там, где их нет, на небе особенно хорошо виден месяц и сказочный ковёр звёзд. В окнах всех жилых домов горит свет. Горит почти в каждой комнате – люди ещё живут праздниками. Но окна зашторены, и не видно, что там. У соседей, правда, два угловых окна не зашторены, в них выглядывает ёлка – неудобно дёргать штору, поэтому оставили так.

Я достаю из кармана деревянные ложки, морячок показывает металлическую губную гармошку. Он держит её в рукавице, чтоб она не замёрзла и не липла к губам. Тот, что в мешковой одежде, рассказывает, что нарядился под женщину. Он объясняет, что каждый раз на мосту, перед тем как зайти, будет скидывать шапку и надевать на голову платок, уже завязанный сестрой. Я всматриваюсь в мешковатого: и в самом деле, лицо подкрашено, и губы обведены, и ресницы, и даже щёки будто напудрены.

Мы поворачиваем к крыльцу соседского дома, входим на веранду. В коридоре в темноте немного путаемся, врезаемся в шкаф около стены, кто-то падает, хотя бывали здесь уже много раз. Ручку дверей находим легко. Но перед тем как войти, я стучу ложками по стене несколько раз. А потом открываем дверь нараспашку и, с темноты щуря глаза, вваливаемся в светлые комнаты. Хозяева, слышавшие шум в коридоре, уже ждут нас.

Вообще, во всём хождении ряжеными мне больше всего нравится именно этот момент. Когда входишь в знакомый дом, а там всё по-другому. Может быть, потому что ты другой. Но, вообще, комнаты украшены, ёлка стоит. И люди все другие, будто их в первый раз видишь. Словно с наступлением Нового года и Рождества в самом деле произошло какое-то обновление.

После первых же танцев платок у нашей барышни сбивается и развязывается. Она пытается накрутить его, но получается не очень. То похоже больше на бандита, то на человека, у которого зубы болят. Поэтому в следующих домах барышня остаётся в своей ушанке, а платок держит в руках и даже плавно поводит им при танцах. Хоть зрелище и необычное, но оно пользуется успехом.

На улице, возбуждённые, мы быстро переходим от дома к дому. Делимся впечатлениями. Спрашиваем у парня-барышни, откуда он так платком научился поводить.

– Не знаю, – отвечает тот искренне и смеётся.

Иногда попадётся навстречу другая компания ряженых. Какой-нибудь парень в красной рубахе поверх куртки. Рубаха перевязана пояском – такой купчик. А с ним девчонка вся в цветных платках – чистая матрёшка. Переговорим, выпуская облачка пара, о том, куда заходили, и разойдёмся.

Бывает, правда, вместе пойдём. Потом к нам ещё кто-нибудь присоединится. Потом, смотришь, какие-то ребята просто гулять пошли, а нас увидели:

– Мы с вами! Мы с вами!

Ну что сделаешь? Берём с собой. Куртку вывернут наизнанку, наденут – вот и ряженые. Наберётся больше десятка человек – как бы ноги друг другу не оттоптать. А идти-то некуда. Из каждого дома делегаты в компании. В таких случаях кучей, пугая собак, с шутками пробежимся по деревне туда-обратно и разойдёмся. Когда подросли, ряжеными ходить стало неинтересно, и мы забросили это дело. Зато заламывать дома ходили ещё долго.

Эта забава для более старших ребят. Выходили из дома часов в десять-одиннадцать. В это время ряженые уже отбродили, отшумели, собрали свою дань и разошлись. На улице никого нету. А если кто идёт по пустой дороге, то скрип снега слышен далеко. Потрескивают дома от мороза. Кажется, и многочисленные звёзды позвенивают, только неслышно. Одно за другим гаснут окна в домах. Хорошо, если нет луны, тогда тебя видать только под фонарями.

Заламывать – это не только привалить к двери дома что-нибудь потяжелее. Нет. Можно бревно поперёк дороги повернуть, можно раскидать поленья или чурки, ёлку в трубу засунуть.

Заламывали в основном в тех домах, где есть молодые ребята или девушки, чтоб посмотреть, как они на другой день будут прибирать всё, что за ночь заломщики натворили. Я так понимаю, что это нужно, чтоб посмотреть, как будущие невесты и женихи работать умеют. По крайней мере, пошло от этого. Я даже знаю случай, когда молодой человек со своими друзьями специально заломал дом своей будущей невесты.

Заламывают ещё и вредным, по мнению ребят, людям и тем, у кого дрова не прибраны, инвентарь не на месте. Но, конечно, только молодым. Пожилых и стариков мы никогда не беспокоили.

Лучше всего ходить по двое, по трое, но часто набирается огромная компания. И не только ребята, но и девчонки. В таких случаях, конечно, ничего путём не заломаешь – услышат. А пойти, опять, мало к кому можно – делегаты от каждого дома. Я думаю, некоторых делегатов специально и засылали. Правда, есть преимущества и в этих случаях. Если идём мимо кучи чурок, каждый возьмёт по одной да оттащит – и вот выстроили по дороге метров на двести шеренгу солдат. Смотришь – а в куче почти ничего не осталось. Несколько раз мы переносили машину с места на место. Ещё интересно компанией стукачок к окнам привязывать. Лазутчик пробирается к дому, находит, где окно пониже. Потом прикалывает булавку к наличнику. На булавке на нитке висит мороженая картошина. Лазутчик протягивает нитку, словно связист связь, от дома к дороге. И начинает кто-нибудь стучать: дёргать за нитку, а картошина по наличнику, а иногда и по стеклу ударяет. Вот зажглось окно. Все сразу спрячутся за бруствер дороги.

– Тише. Тише, – шепчет кто-нибудь.

В напряжении проходит секунд тридцать. Наконец самый смелый высовывается и глядит – окно погасло. Теперь стучит другой. И так раз за разом. Наконец хозяину дома надоедает, он выйдет на улицу, а мы сыпанём вдоль по дороге. Наверно, мужик сильно удивлялся, когда вдруг из-за бруствера поднималось десятка полтора голов. Бывало, мужик ещё и побежит вдогонку. А нам это и интересно. Но чаще всего плохо прилаженный стукачок падал или особо трусливый из нас кричал раньше времени:

– Идёт!

И все бежали по искрящейся в лунном свете дороге, скрипя снегом, падая. А ребята, заметив, что никто не гонится, добавляли:

– Бежит! Бежит!

И девчонки припускали ещё быстрее.

Как-то выпившие мужики устроили на нас облаву. Разогнали кого куда. Наша небольшая компания долго отсиживалась в новостройке, а наверху, на лесах, сидел дозорный и выглядывал, когда успокоится деревня. В ту ночь, возвращаясь домой, мы пугались каждой тени, а на другой день снова пошли заламывать.

Бывает, когда заламываешь, хозяин среди ночи проснётся, да потихоньку, незаметно. А потом как выскочит. Чётко помнится, как однажды приставили к двери дома лопату. После чего немного расслабились – укрепа-то есть. Стали с дороги катыши таскать да к двери приваливать. Я захватил огромный заледенелый катыш, вывернутый ножом трактора, тяжёлый и крепкий. Нёс его двумя руками на животе. Сквозь рукавицы чувствуется холод от снега, ушанка слезла на глаза, но поправить никак нельзя, поэтому ничего не видно. Ребята, заметив, с чем я тащусь, пропустили вперёд. Я с трудом поднялся на крыльцо и только хотел положить катыш, как что-то сильно стукнуло. Из-под шапки я видел только самый край снеговой лопаты, который резко дёрнулся. Но лопата не соскочила с упора, к которому мы её приставили. Это меня и спасло. Я выронил катыш из рук и побежал. Толчки в дверь продолжались. С треском сломалась ручка лопаты. С какой скоростью я бежал, не знаю. Но около дороги уже обогнал нескольких ребят, а метров через сто вырвался намного вперёд лучших бегунов.

В другой раз мы с соседом Серёгой решили залить крыльцо ещё одному соседу. Были мы тогда совсем небольшими и, наверно, пошли заламывать в первый раз.

Дом соседа стоял рядом с колонкой. Новострой. Поэтому настоящего крыльца нет. А спущена вниз, хоть и добротная, с широкими ступенями, лесенка. Вот эту лесенку мы и облюбовали. Уж больно заманчивой казалась она для нашего дела, тем более рядом с колонкой. По-моему, даже кто-то из стариков невзначай подсказал нам: «…раньше двери примораживали, крыльцо водой заливали».

Мы вооружились детской лопаткой и пошли. Снегу во дворе не оказалось, всё вычищено, пришлось таскать издалека. Но нас это не остановило. Около часа таскали снег, укладывали его на ступеньки, уплотняли, чтобы вместо лесенки получилась горка. Редко-редко перешёптывались, словно заговорщики. Воду с колонки принесли в консервной банке. Ещё раз и ещё. Долго сидели на корточках около лесенки-горки, приглаживали мокрый снег лопатой и всё не могли налюбоваться нашей работой.

Вдруг откуда-то сверху послышался спокойный мужской голос:

– А теперь, ребята, всё уберите.

Мы, сжавшись от страха, медленно подняли головы. Дверь по-прежнему заперта. Но голос соседа послышался именно оттуда, из-за двери:

– Уберите, уберите. Давайте!

Помню, что было морозно. Горка наша уже начала схватываться ледком. Помню запах мокрого снега, который бывает, когда просверлишь лунку во льду. Ещё запах сигаретного дыма и немного – ржавой консервной банки.

Мы тут же принялись за дело. Счищали той же самой лопаткой, протирали ступени рукавицами, уже и без того мокро-ледяными, и даже отнесли подальше нашу слякоть.

Кто-то из нас, повернувшись к двери, спросил:

– Песочком не надо?

Сосед усмехнулся:

– Не надо, ребята!

Слава богу, ничего у нас в тот раз не получилось. А ведь страшно подумать, что могло случиться, ступи кто-нибудь из соседей на эту ледяную горку, да ещё в утренней темноте.

Слава богу!

Зато этот случай сразу показал, что можно делать, что нельзя. А с заливанием крылец и вообще с «подлостью исподтишка» я больше не связывался.

Компанией заламывать весело. Но совсем другое дело, когда идёшь вдвоём-втроём. Выходишь из дому за полночь, когда уже большие весёлые компании отгуляли. По дороге идёшь сторожко, чтоб никто не заметил и не узнал. А если какая-то компания ещё не разошлась, приходится прятаться.

Ходить вдвоём очень удобно – можно заломать кому хочешь, а кому не хочешь – не будешь. Но обычно выбираешь сложные места, где можно попасться. Перед каждым намеченным домом разрабатывается целая операция, учитываются все нюансы: есть ли собака, как лучше подойти, где можно спрятаться в тени, что будем делать и куда отступать при неудаче. Хозяева таких домов спят почему-то особо чутко, словно знают, что к ним должны прийти ночью. А может, ждут этого? Иной раз приходится сидеть где-нибудь в углу или прижавшись к стенке дома прямо под окном, в котором вдруг вспыхнул свет. Но когда свет в окне, не так страшно: со свету в темноту ничего не видно. Совсем другое дело, когда высматривают тебя сквозь тёмное окно с чуть отдёрнутой шторкой.

Заломаешь дома три, и кажется, важную работу выполнил. Возвращаешься довольный, какой-то лёгкий, нервное напряжение отступило. А около дома тебя ждёт сюрприз: твои кровные чурки вывернуты из костра и далеко по дороге расставлены стоймя, только лысины обледенелых спилов поблёскивают в лунном свете. Посмотришь, посмотришь на них, махнёшь рукой – и домой. Утром встанешь, санки возьмёшь и ещё до завтрака все чурки соберёшь, на законные места приладишь. И как будто так и надо. А иной раз только проснёшься, а по телефону уже кто-то звонит или мне, или маме:

– Вот ночью брёвна тяжёлые растащили. Один не могу. Ещё кого позову. Приходи!

Или:

– Вот машину перетащили, а она не на ходу. Как и смогли. Стоит теперь в снегу, проход загораживает. А мне завтра-послезавтра сено везти.

Ну что сделаешь, оденешься и идёшь исправлять то, что ночью сам натворил. А там половина вчерашних заломщиков, тоже в помощниках.

Не знаю, как другие ребята, но я заламывал всегда с чистым сердцем без всякой злобы: ведь можно, разрешается, и братья так делали, и отцы, и деды. Самое интересное, что в другое время я почти не бедокурил, и это мне даже претило. Возможно, не будь разрешений и послаблений на Святки, руки у меня и зачесались бы. А так – набалуешься в своё удовольствие – и за дела.