Ещё одна интересная игра, в которую летом играли около нашего дома, – это «Свинки». Её привёз из Вельска двоюродный брат, который в тот год жил у нас в гостях, наверно, около месяца. Правда, о существовании игры я узнал раньше. Как-то мы с бабушкой ездили в Архангельск, проведать её комнату в коммунальной квартире. Дни стояли жаркие, летние. А на втором этаже деревянного дома в бабушкиной комнате, затенённой ветвями огромных тополей, прохлада. Потолки в комнате высоченные – метра четыре, окна огромные, с деревянными толстыми рамами. И пол деревянный. Высокая печка-голландка выкрашена белой краской. Глянцевая, чуть блестящая и гладкая на ощупь. А воздух в комнате какой-то особенный, вневременной. Надышаться этим воздухом, кажется, не можешь, такой он вкусный. И тишина невероятная. Единственные соседи – семья пожилых людей – обычно почти неслышны, словно их нет. От этого кажется, что попал в бесконечное пространство.

Когда мы никуда не ехали, меня выпускали погулять во двор. Я не мог скинуть огромный крючок входной двери, и это делала бабушка. Тяжёлую деревянную дверь я толкал сам. Правда, не всегда она открывалась сразу. И я толкал снова: руками, плечом. Наконец она поддавалась и в небольшую щель выпускала меня. Я спускался вниз по широким крепким деревянным ступеням. Поручень перил такой широкий, что, кажется, ни одной ладонью не охватишь. Словно это тоненькое бревно. Но мне нравились эти крепкие вековечные перила. Я подолгу стоял около них, обняв руками, и смотрел вниз. Иногда так долго, что бабушка, выглянув в окно и не увидев меня во дворе, открывала дверь, чтобы пойти искать.

– Ты чего, Серёжа? – спрашивала она.

– Ничего, – отвечал я.

– Пойдёшь играть?

Я кивал головой и спускался скорее.

А на улице деревянное крыльцо, деревянные гулкие мосточки, небольшой сарайчик, обтянутый с одной стороны проволочной сеткой. А там, за сеткой, – кролики, они глядят на тебя из темноты сарая, иногда прижимаются головами прямо к сетке, тогда их можно покормить травой. А какая замечательная вещь двухэтажные длинные дровяники сразу на два дома! Наша сарайка на втором этаже. С торца дровяника можно подняться по крутой лесенке наверх и пробежать по чуть шаткому деревянному настилу до противоположного торца. Слева дощатые перила в несколько досок, прибитых вдоль, справа двери сараек с навесными замками разного размера. Пробежав до конца, можно спуститься вниз и подняться на второе крыло дровяника, снова побежать. Вот уже обогнул дровяник вокруг. Теперь можно оббежать его понизу.

Однажды, как только я вышел на улицу, меня от второго крыльца нашего дома позвали ребята:

– Иди с нами играть!

Я медлил.

Женщина, которая сидела на крыльце, сказала:

– Иди, Серёжа! Иди!

Эту тётеньку я знал: иногда она выносила на крыльцо потрёпанную шкуру белого медведя, чтобы проветрить. В этот момент шкуру можно было погладить. Поэтому, когда женщина сказала: «Иди!», я пошёл.

Играли наполовину в тени, наполовину на солнышке. Рядом на верёвках сохло чьё-то постельное бельё. Именно от него получался самый окрай тени. При ветре окрай этот шевелился. И если не знать, что из-за белья на верёвке, то кажется, что тень перетекает, как вода, набегает на солнечный берег лёгкими волнами.

Игра оказалась сложной для моего возраста. Называлась «Поп». Я не знал почему, да и слова этого ещё не знал. Было много разных правил, званий для игроков: валеты, дамы, короли. Мы по очереди кидали палкой по какой-то цели, стараясь её сбить. Попал – переходишь в новое звание и кидаешь с нового расстояния – делаешь шаг или два вперёд, чертишь свою личную черту. Вскоре меня позвали домой. В тот момент я уже окончательно запутался и ничего не понимал.

– Завтра придёшь? – спросили ребята.

Я кивнул. Но на следующий день мы куда-то уехали с самого утра, через день тоже надо было делать какие-то дела. А когда я выходил на улицу погулять, ребят не было. Но игра запомнилась и казалась какой-то взрослой и настоящей.

И вот двоюродный брат Лёха научил играть в неё, только называл «Свинки».

С Лёхой мы тем летом, переделав домашние дела, целыми днями катались на велосипедах, гоняли на них в соседние деревни, жевали пек вместо дефицитной жвачки. Пек, или попросту гудрон, которым заливают трещины на асфальте, мы отрывали прямо с дороги. А чего, очень удобно. Катишь на велосипеде. Тепло, даже жарко. И не только от солнца, но и от разогретого асфальта. От него поднимается особый асфальтовый дух. А в лесу по обе стороны дороги прохлада и запах травяной истомы. Лес подходит близко-близко, оставляя только коридор для дороги. И ты катишь по этому асфальтированному коридору. Крутишь и крутишь педали. Одну руку от руля отпустишь, потом вторую, а иногда сразу обе:

– Без ручек! Без ручек!

Но вот впереди тёмные пятна на асфальте. Это заплаты дорожников.

По тормозам! С велика долой. Отковырял кое-как кусочки пека, в рот – и снова на железного коня. Катишь, жуёшь жвачку, довольный. Надоело жевать – выплюнул. Но на ходу, на ветру плевок не удавался, и жвачка падала на рукава рубахи, на грудь, даже на плечи, даже на воротник. Приклеивалась и висела, как медалька за особые успехи в хулиганстве. Повисев немного, медалька обрывалась, а на рубашке оставалось пятно. Все рубахи и футболки (бедная мама) оказывались у нас в этих пятнышках. Однажды около совхозного гаража мы нашли несколько огромных тюков гудрона, наверно, килограммов по сто каждый. «Вот это жвачки!» – поражались мы, хлопали тюки по бокам, разглядывали красивый чёрный разлив там, где гудрон чуть расплавило солнце. Но к тому времени мы уже «наелись пека» и запасать жвачку впрок не стали. Тем более что она была всё-таки какого-то другого вкуса: «То ли дело с дороги».

Ещё в то лето мы сожгли на костре рубаху, когда сушили её…

Но, пожалуй, самыми запоминающимися минутами оказалась игра в «Свинки».

Для начала мы подготовились. Во дворе, в тёмном углу, где в дырявый эмалированный бак собирали мусор, нашли две консервные банки. Потом выломали себе по длинной палке.

Я всё ещё не понимал, в чём суть игры. Смотрел на Лёху, который сосредоточенно проводил жирную черту поперёк всей нашей грунтовой дороги. Потом метрах в десяти от черты он стал рисовать квадрат. Я стоял и смотрел на него в недоумении. С таким же недоумением, наверно, посмотрела на меня проходившая мимо крепкая и строгая соседка. И то, в самом деле, стою с двумя банками из-под зелёного горошка в руках. Словно только что слопал весь этот горошек. Прямо грязными руками. И вот теперь стою с осоловелым видом. Я на всякий случай сорвал с банок этикетки. Вот так-то лучше: баночки новые на вид, блестящие.

Правда, тут же Лёха спросил:

– Где они?! – и быстро отобрал у меня банки.

Он поставил их одна на другую. «На попа», – сказал.

На попа – это значит на узкую часть чего-то продолговатого. В этом случае – просто на дно. Я вспомнил, что так же говорил отец, когда поворачивали железную бочку. И сразу стало понятно, почему архангельские ребята называли игру «Поп». Надо было ставить на торец (на попа) небольшую чурочку-цель.

Правила оказались очень простыми. Каждый по очереди кидает своей палкой по банкам. Сбил – становишься свинкой один, ещё раз сбил – свинкой два. Потом свинкой три, валетом, валетом один… За валетами шли дамы, короли, наконец тузы. Но не то что ты можешь бросать до бесконечности, один раз бросил и ждёшь. После того как все отбросаются, надо бежать за своими палками. Это не так-то просто – там встречает вóда. Он, если сумеет, может задеть любого из нас своей палкой, той же палкой с маху сбить банку, чтоб она со звоном откатилась в сторону. И теперь вóдой становится тот, кого запятнали. Поэтому мы, игроки, которые только что откидались, должны не допустить этого. Бывает, что палки разлетаются в разные стороны. Поэтому надо выбежать из-за черты всем вместе и не зевать. Пока во́да бежит за одним, другой собьёт банку – тогда все спасены. Осталось схватить палки и убежать за черту.

Когда все правила были разъяснены, а приготовления закончены, я спросил:

– А кто будет вóдой?

Нас всего трое: я, Лёха и младший брат Андрюха. Поэтому вопрос актуальный. Мы с Лёхой были одного возраста, поэтому одновременно посмотрели на Андрюху. Но Лёха улыбнулся и сказал:

– А это сейчас посмотрим, кто будет.

Оказалось, что определить вóду можно с помощью всё тех же палок. Для этого надо пнуть их ногой как можно дальше. Мы выстроились втроём по черте. Поставили свои палки на носок ноги, ждали команды.

– На раз, два, три, – предупредил Лёха.

Мы, придерживая палки рукой, отвели ноги с зарядами назад как можно дальше. И как только услышали: «Раз! Два! Три!» – метнули свои ракеты вперёд. Палка у меня была самая длинная. К тому же я сильно перестарался с замахом. Поэтому палка не полетела туда, к банке, а, взмыв, в самом деле, как ракета, вверх, шлёпнулась невдалеке от черты. Лёхина и Андрюхина палки улетели дальше. Поэтому я стал вóдой. Но нисколько не расстроился от этого. Способ определения вóды мне показался таким оригинальным и честным, что я сразу полюбил эту игру «Свинки». Правда, название «Свинки» в Липовке не прижилось. После того, как двоюродный брат уехал к себе в Вельск, стали играть в «Попа».

Собирались в основном около нашего дома, а иногда на асфальте где-нибудь около совхозных домиков. Играли весной и ещё летом, до начала настоящих сенокосов. Понятно, что с этого времени мало кому до игры, некогда. Весной почему-то играли вечером, когда чуть холодит и местами над непросохшей землёй столбики комаров. А летом собирались после обеда и играли до пяти, пока коровы не придут. Помню, время приближается к пяти, вдруг один:

– Мне корову встречать.

Потом второй:

– Мне корову встречать.

Третий:

– Я тоже.

Смотришь, почти все разошлись. А мне чего встречать? У нас корова всегда сама приходила. Только подождать. Это у других в конец деревни гнать да по заулкам проводить.

Уберёшь банку, спрячешь её куда-нибудь, палку тоже.

Вот уже и коровы идут, мычат. Занимают собой всю ширину дороги. Травы в пастбище ещё много, поэтому редко которая наклоняет голову и на ходу срывает пучок придорожной отавки[70]. Идут, торопятся домой. Далеко слышна их поступь. Копыта стукаются о землю, сбивая пыль. Поскрипывают натруженные суставы. Комарами, слепнями искусаны. Даже в деревне от них гнус не отстаёт. Коровы отмахиваются хвостами, то и дело вздёргивает какая-нибудь из них головой, чтоб отогнать мух. Вот у первой из них при этом характерном движении головой с морды сорвалась слюна жвачки и, блеснув на солнце, упала на тёплый песок тонкой полоской.

Они не дошли ещё до меня, а уже чувствуется какое-то общее стадное тепло, слышен запах коровьего пота и чуть-чуть молока.

Коровы проходят мимо и косят на меня глазами. У некоторых из них капает с сосков переполненного вымени. Рядом со своими кормилицами семенят ребята. Всё с теми же палками, с которыми недавно играли в попа. Словно этими палками они их и гонят, словно ничего другого их скотина не понимает. Вот и наша Зорька. Огромная. Заметила меня, остановилась, вытянула шею и промычала.

– Иди, иди давай! Вижу! – говорю я ей по-хозяйски, повторяя мамины слова.

Зорька подходит ко мне, я чуть отступаю и пропускаю её. Она суёт мне в руки свой мокрый, тёплый нос и лижет ладони шершавым языком, но ничего в них не находит – я забыл вынести из дома кусок хлеба с солью. Но Зорька не обижается, шумно проходит дальше во двор. Как бы мне хотелось ещё раз увидеть это грандиозное коровье шествие!

После того как коровы пройдут, уже никого не дождёшься играть в попа, хотя был самый накал и почти каждый обещал вернуться. Нет, не дождаться, поэтому можно смело идти поливать огород. А ведь только что играло человек десять, если не больше. Интересно смотреть, как эти десять человек в разномастной обутке от черты швыряют ногами палки, кто дальше. В этот момент ребята походили на жителей какой-нибудь волшебной страны на местных соревнованиях по метанию шестиков. При этом, конечно, никто в стране не кидает палки руками, а всё это делают только ногами.

Кроме определения вóды, заброс определяет и то, кто за кем будет кидать по банкам.

Палки не выламывали абы какие. Каждый хранил свою единственную, к которой приноровился. Иногда, правда, какой-нибудь новый игрок для смеха притаскивал огромный суковатый дрын[71], который он с трудом швырял на несколько метров. Правда, побывав вóдой и попугав ребят своей бандуриной, он отламывал от неё верхушку и уже играл ею. С какого-то времени я тоже на каждый день стал брать новую палку. Мне нравилось привыкать и приноравливаться к ней. Не всегда эти опыты оказывались удачными. Иногда до самого конца игры по количеству попаданий я так и оставался последним.

Две банки уже давно не ставили: избитые, искривлённые – их было просто невозможно поставить одна на другую. Ставили одну. Квадрат для неё, как раньше, не чертили. У неё появилось своё постоянное место – большой синий камень, едва-едва выглядывающий из песка грунтовки. Каждый из ребят кидал в банку по-своему. Кто-то швырял со всей силы наугад. Кто-то кидал палку по земле, словно блинчики по воде пускал. Было это эффектно. Прокатившись по дороге, вздымая пыль, палка с ходу сбивала банку. После того как та со звоном отскакивала в сторону, казалось, что прозвучал какой-то выстрел или произошёл взрыв.

Я кидал навесиком. Моя палка при удачном броске падала перед банкой и сбивала её, а иногда шлёпалась прямо на банку. Часто палка, остановившись раньше времени, только дотрагивалась до банки. Поздоровается таким образом и лежит, как ни в чём не бывало, около самого вóды. А мне её оттуда надо выручать. Пока остальные отвлекают вóду, я улучаю момент, подскакиваю к палке, хватаю её и, не поднимая, сбиваю банку. В этот самый момент проносится рядом со мной или даже задевает меня палка раздосадованного вóды. Но банка-то уже сбита.

До сих пор помню напряжение и ожидание, когда последний из играющих делает свой бросок. Всё затихло. Только вóда выкрикивает что-нибудь под руку, стараясь сбить с прицела:

– Мимо! Мимо!

– Ух! Эх!

Кто-то из ребят стоит у самой черты на изготовке: одна нога вперёд, как на высоком старте. И вот все уже следят за полётом палки. Если бросок окажется удачным и банка полетит со звоном в сторону, все спасены. Тут нечего зевать: беги скорей, хватай свою палку – и назад. Даже если вóда быстро поставит банку, то у половины ребят палки уже окажутся в руках.

А вот если бросок последнего игрока окажется неудачным – совсем другое дело. Нет, бежать тоже надо, только с опаской. Хорошо, если палка лежит где-нибудь в стороне – возьмёшь её. А если рядом с вóдой? Он стоит над ней, постукивает по земле своим дрыном: «Попробуй возьми». Но если палки вразброс, то ещё ничего. Раздёргаем вóду: он метнётся то к одному, то к другому, и постепенно каждый подберёт свою палку, а возможно, кому-нибудь удастся и банку сбить.

…А бывает так, что все палки лягут одна к другой, словно дровишки перед топкой. А вóда стоит над ними и улыбается довольно. Он уже знает, что кого-нибудь заляпает. Чаще, правда, палка одного из малышей, сбившегося с прицела, не долетала, шлёпалась куда-нибудь в сторону. И вот тогда мы кричали:

– Саня, выручай! Саня, выручай! Саня, выручай!

А тот едва бежит к своей палке, заплетаясь ногами. И кажется, наши слова ему как палки под ноги. Он запинается, а потом и вовсе падает. Вóда вдруг перестаёт караулить нас, кидается к Сане, быстро пятнает его и сбивает банку. Мы, мешая друг другу, разбираем палки и убегаем за черту. А Саня всё ещё стоит на коленках и не может понять, что произошло, почему всё так резко вдруг изменилось. Но вот он поднимается, ставит банку на место и даже раньше времени постукивает своей палкой по земле: «Давайте-давайте! Я сейчас вам покажу».

А нам всем становится неловко отчего-то. Ребята перешёптываются между собой. И даже броски не идут. Наконец кто-то из нас невзначай поддаётся Сане, после чего мир, словно сбитый на сторону, как наша банка в игре, возвращается на место, входит в свои базы-скрепы и становится хорошо на душе.

Обычно мы всегда действовали командой и никогда не убегали, пока кто-нибудь из ребят не взял палку. Правило: «Товарища выручай» – было железным. Мы окружали вóду каждый со своей стороны и делали попытки поднять палки. Вóда метался в разные стороны, иногда для острастки вращая своим длинным дрыном по кругу, как мечом. И вот, пока вóда отвлекался на одного, другой успевал поднять свою палку, а при удачных обстоятельствах даже сбить банку и выручить всю команду.

Но редко-редко случалось так, что в азарте игры все хватали свои палки, убегали за черту и только кто-нибудь один, замешкавшись, оставался в поле. Вот тогда ему становилось туго. Обычно такой казус происходил после удачного броска последнего из кидающих. Банка, сбитая его палкой, летела в сторону, и в ту же секунду вся наша орава с криками выскакивала из-за черты, словно из окопов, и шла в атаку. А чего бояться? Пока банка сбита, можно успеть схватить палку и вернуться за черту. И вот в этом азарте не всегда заметишь, что кто-то остался. Помню, как однажды после удачного броска «гранаты» мы выскочили из-за черты. Я хотел схватить свою палку эффектно, с разворота и прямо на ходу, словно свесившись с коня. Но мне не удалось, я промазал, только коснувшись палки, пробороздил пальцами по мелкому песку грунтовки. Пробежал впустую несколько шагов. Вернулся назад, схватил палку, возвращаться было уже поздно: вóда поставил банку и перегородил мне дорогу. А все ребята за чертой, подпрыгивают на месте. Я видел, как кто-то из них метнулся в мою сторону, чтобы помочь, но выходить в поле второй раз нельзя.

Вот тогда я побегал, покрутил петли от вóды. Наша дуэль чем-то походила на бой на мечах. Только один из соперников трусоват и всё время отступает. Петляя, вздымая пыль, мы убежали вдоль по дороге метров на сто, а то и больше. Вдалеке виднелись ребята, что-то кричали нам. Всё залито солнцем. И только около заборов, кустов малинника, столбов и домов узенькие, но очень чёрные тени. Небо голубое, без единого облачка. На антенне сидят галки и, покачиваясь, взмахивая крылышками, недовольно кричат что-то нам. Откуда-то доносится звук работающего трактора. За забором виднеется соседка в косынке. Она собирается что-то сказать. Может быть, чтоб мы не дрались палками. Она даже открывает рот, но не успевает вымолвить ни слова. Мы ни на что не обращаем внимания, словно находимся в своём мирке, где только пыль и топот ног. Кажется, что мы связаны верёвкой, вернее, тугой резинкой. Куда метнусь я, туда тянет и его. Но вот он пятнает меня в ногу, резинка рвётся, и мы бежим обратно. Спичечные, что-то кричащие ребята, увеличиваются в размерах. Мне удаётся опередить вóду, я, вспотевший, запыхавшийся, с наслаждением сбиваю банку и возвращаюсь за черту.