А вообще-то в детстве я очень хотел выучиться играть на гитаре, но у меня её не было. И даже в деревне гитары не найти. Сосед Лёха, парень лет на пять старше меня, играл на гитаре и на гармошке. Всё делал по слуху. Заберётся на сарай, ляжет на спину – и играет для души, когда только он, гармошка и небо. Но тогда я почему-то не видел его с гитарой (на которой он выучился играть, видимо, позже), а только с гармошкой. И вообще казалось, что все гитары живут в районном центре Вельске и редко-редко приезжают в Липовку летом.

Старшие ребята, которые уже держали гитару в руках, посоветовали мне пока учиться отбивать бой.

– Хоть на палке любой тренируйся, хоть на колене, хоть на ручке кресла.

– На дощечку можешь вообще леску привязать, и будут тебе струны…

До изготовления дощечки со струнами дело не дошло. Но бой я отрабатывал постоянно: на колене, на ручке кресла в автобусе, на кромке стола. Мало того что выучил эту немудрёную науку на сто пятьдесят процентов, но и пальцы мои не боялись никаких ударов. Правда, отработки боя на столешнице для игры на гитаре мало. Со временем, по примеру других ребят, завёл себе тетрадку, в которую переписывал понравившиеся песни. Сверху, как и полагается, ставил нерусские буквы: «Am», «Gm» и так далее. Я знал, что это аккорды, но пока не понимал, к чему они, хотя в конце тетради появились уже и прямоугольнички с шестью линиями. На линиях этих то тут, то там красовались жирные кружки. Эти прямоугольники тоже были подписаны: «Am», «Gm»… Но, удивительное дело, далеко не все прямоугольники оказались подписанными. Не знаю, в чём причина. То ли парень, у которого я брал тетрадку, не успел этого сделать, то ли он попросту нарисовал с десяток лишних прямоугольников так, для примера. А потом расставил в них жирные точки наугад. Не знаю. Но вот такие были у меня аккорды.

Понятное дело, что все записанные песни я знал на память и пел, вернее, орал в любое свободное время, отрабатывая при этом бой на столешнице.

Видимо, моё желание и старание были замечены. Сначала я долго думал, что гитара у меня появилась чудом, но теперь понимаю, что об этом позаботилась мама. Мы как раз поехали в Архангельск по каким-то делам. В Архангельске у нас много родственников и знакомых, и, чтобы повидаться с каждым, уходило дня два-три. Оно вроде и хорошо – встречаться с родными. Но каждый раз приходилось рассказывать одно и то же, и казалось, что это уже было. Теперь я понимаю, что в таких случаях неважно, о чём говорить, важно, что встретились и побыли вместе.

Вот так же мы сидели тогда у двоюродного брата мамы дяди Толи. Сидели на низеньком диване, за столом, разговаривали. Телевизор включён, на экране что-то моргает, но звук приглушён, и кажется, что телевизор разговаривает с нами, правда, невпопад. Квартира находилась на первом этаже. Окно большое, почти во всю стену. Но в комнате сумрачно, хотя за окном яркий ослепительный свет, отражающийся от земли. Видимо, перед окнами деревья. А всего скорее, солнце шпарит из-за крыши, поэтому около окон тень, а в комнате сумрачно. Я о чём-то задумался, вернее, почти задремал под равномерный голос родных и звуки телевизора. Так можно забыться где-нибудь около небольшой реки под тихое бормотание переката. И вот, когда я погрузился в это блаженное забытьё, передо мной явилась гитара, прямо перед лицом.

– Если будешь играть, бери! Если надо – бери! – повторил дядя Толя.

И я взял. Лёгкая, пустотелая. Чуть прохладные железки ладов вдавились в пальцы. Больше я уже ничего не помнил в тот день, кроме гитары. На ней не было ни одной из шести струн. Чуть отходила уже клеенная верхняя крышка. Я помню сгустки плохо убранного клея. Кроме того, верхняя крышка в одном месте надтреснута и для укрепа на трещине наклейка. Сама гитара жёлтого цвета, а вокруг розетки кольцо какого-то орнамента для красоты. Но, вообще, даже без струн гитара звучала хорошо. Если тихонько постучать по ней костяшкой пальца, то внутри рождается тихий ответный гуд: «Заходи-и, гостем будешь».

Струны мы нашли в Архангельске. Правда, сделать это оказалось не так-то просто. В магазин музыкальных инструментов попали не сразу, и он оказался закрытым. Мы объездили ещё несколько больших магазинов, в которых, по словам знакомых, «бывают струны», но в этот раз их не было. Наконец я наугад заглянул в какой-то маленький магазинчик «Промтовары». И вот там оказались струны. Про них даже не надо было спрашивать – лежали в застеклённом прилавке на видном месте. Магазинчик оказался просто универсальный, там можно было купить практически всё. Как-то мне удалось найти в магазинчике дефицитные рыболовные крючки, которые не продавались ни в одном «Охотнике» или «Рыболове». Позже я несколько раз покупал в этих «Промтоварах» отдельно третью струну для гитары, которая чаще всего рвётся.

…В Архангельске натянуть струны я не успел и повёз гитару домой безголосой. Если бы мне разрешили, то я уступил бы ей свою верхнюю полку, а сам притулился бы где-нибудь внизу с краешку, подогнув матрас. Не спал бы всю белую ночь, глядел в окно и в полудрёме пошатывался бы в такт поезду. Но гитару закинули на багажную полку, чем-то прижали, и она ехала там, наверху, иногда немного постукивая корпусом о жёсткую полку.

В Липовке я сразу же в день приезда стал налаживать гитару – струны привязывать. Понятное дело, что все они отличаются по толщине и, согласно толщине, должны выстроиться в ряд. Но где должна быть самая толстая – сверху или снизу, не знал. Каким-то чутьём, а может, спросил у кого (в том же магазине), но на самом верху, как главный богатырь, оказалась самая толстая струна. Она гудела под пальцами своим богатырским голосом. Самая тонкая, словно в ответ богатырской, пела тоненько – почти пищала. Остальные выводили каждая по-своему. Тогда я не только не знал, как настраивать гитару, но даже забыл, что это надо сделать. Правда, для человека, который долгое время играл на столешнице, даже такой инструмент – верх мечтаний. И я бренчал как умел. Вместо ремня к гитаре привязали ленточку для девичьей косы. За ленточку и повесили мой ценный инструмент на карниз окна.

Одновременно появились шестиструнки ещё у двух ребят нашей деревни. И вот мы вместе, время от времени обмениваясь опытом, стали учиться.

Ребята были младше меня. С одним из них мы дружили. Он часто приходил ко мне, и мы бренчали вместе. Теперь уже знали, что гитару надо настроить. Но как это сделать? Всё ждали, что приедет кто-нибудь из большого города на летние каникулы, и тогда…

Самым умным и находчивым оказался третий новоиспечённый музыкант. Он, как круглый отличник, попросту пошёл в нашу сельскую библиотеку и нашёл там самоучитель по игре на гитаре. В этой большого формата (где-то А4), довольно толстой книжице было всё: описание гитары, как её настраивать, различные аккорды, песни. Один недостаток имелся у чудесного самоучителя – он был самоучителем по игре на семиструнной гитаре. Но нас это не остановило. Вернее, не остановило отличника. (До меня книжка тогда не дошла, и я увидел её через несколько лет, когда для интереса взял всё в той же библиотеке.) Руководствуясь самоучителем, отличник попросту откинул одну из струн в алгоритме настройки – вот и всё. Мы с другом тоже воспользовались этой схемой. «Чего может быть проще и гениальнее. И как мы сами не догадались до такой простоты?» После долгой и тщательной настройки нам стало казаться, что гитары наши звучат лучше, но всё-таки чего-то не хватает. Я ссылался на свой не очень хороший слух. О том, что с музыкальным слухом у меня проблемы, я догадался на уроке пения. Как-то учительница решила разбить наш класс на дуэты и трио, а потом посмотреть, что из этого получится. Я попал в группу к двум отличницам. Нас поставили к доске, причём меня между девочками. Я увидел всех наших ребят, сидящих за партами. Они смотрели на нас внимательно-внимательно и ждали. Мне вдруг захотелось спеть очень хорошо. Наконец учительница дала знак, и мы запели. Песня была известная, которую мы уже знали назубок. Я старался изо всех сил, даже сделал шаг вперёд. И уже не чувствовал и не слышал девчонок, которые пели рядом со мной. Казалось, весь я в песне и сам песня. Так хорошо получалось…

– Стоп, стоп, стоп… – вдруг оборвала нас учительница на полуслове. – Серёжа, не торопись, пожалуйста, пой вместе с девочками. Серёжа, ты понял? Не торопись. – Только когда учительница повторила, до меня дошёл смысл её слов.

Мы начали снова. Я снова полетел куда-то вместе с песней. И вдруг почувствовал, что понимаю не только, кто такие мои друзья, одноклассники, но и что такое школа, что такое деревня наша любимая, что такое Родина…

– Стоп, стоп, стоп… – В этот раз учительница ещё и постучала ручкой по столу. – Серёжа, послушай. – Она спела первые слова сама… – Ты слышишь?

– Слышу.

– Вот и пой. Вот и пой.

Я хотел спеть вместе с девчонками. Мне хотелось, чтоб всё получилось в самом лучшем виде. А песня уже клокотала у меня в груди, стучала в сердце и хватала за горло. В этот раз я старался изо всех сил. И мне казалось, что я слышу девчонок и пою вместе с ними. И всё получается, но учительница остановила нас почти в самом начале.

– Стоп! – Она помолчала немного, а потом, улыбнувшись, добавила: – Серёжа, сядь пока, посиди.

Я сел и стал слушать. Больше меня не поставили ни в одну группу. И к концу урока, когда настроение захватившей меня песни схлынуло, я понял, что у меня совсем нет музыкального слуха. Нет, я не обиделся, просто принял это как данность. И даже, наоборот, был благодарен этому уроку, потому что почувствовал какую-то невероятную силу, радость и счастье.

Поэтому, когда через несколько лет настраивал гитару, не очень доверял своему музыкальному слуху.

Второй, я бы сказал, неудачей нашего музыкального самовоспитания явились аккорды. Я их переписывал в тетрадь, но не понимал, для чего они. Кто-то из нас раскусил их немудрёный секрет: линии прямоугольника – это попросту струны, а жирные точки – те места, где на них нажимают пальцы. Как только мы не изворачивались, чтоб выставить правильно пальцы. Лично у меня они короткие и неповоротливые, и я далеко не все аккорды мог зажать. Беда была в том, что схемы для этих аккордов мы читали кверху ногами. Ребята, как и я, а может, вслед за мной, посчитали, что первая струна самая толстая, а дальше по убывающей. На некоторых схемах линейки прямоугольников были подписаны, и, кажется, ошибиться нельзя. Но мы ошиблись. Может быть, ещё до нас какой-нибудь гитарист-любитель переписывал аккорды в обратную сторону, считая, что так будет лучше. Хотя вряд ли. С другой стороны, если развернуть тетрадку со схемой на столе, а рядом положить гриф гитары, то всё совпадёт: первая линейка совпадёт с самой толстой, а шестая – с самой тонкой. Несмотря ни на что, мы, счастливые и довольные просто оттого, что у нас есть гитары, играли, орали песни. А очевидную дисгармонию списывали на плохой музыкальный слух, неопытность и возраст. Вот так, наверно, и в жизни. Чувствуешь, что что-то идёт не так, какой-то разлад вокруг. При этом всё вроде делаешь правильно. Только алгоритм настройки взял от немного другого инструмента, а схемы аккордов читаешь кверху ногами.

Не помню, как открылась наша ошибка: возможно, кто-то объяснил, а может, ребята вычитали это в самоучителе. Помню только, как мой друг Коля рассказывал об этом, смеясь. Счастье, когда умеешь посмеяться над собой.

Слава богу, что наши руки не запомнили неправильные аккорды и нам удалось без проблем переучиться. В это же время мы узнали настоящий способ настройки шестиструнки. Сначала казалось, что это сделать очень просто, но у нас долго не получалось. Как выяснилось, особенно сложно правильно натянуть первую (самую тонкую!) струну. А уже от неё надо плясать дальше. Двоюродный брат Юра из Вельска посоветовал мне один нехитрый способ настройки первой струны. Надо было придавить струну до упора, положить на неё спичку и отпустить. Всё зависело от высоты полёта спички.

– Она должна вот настолько подскочить, – в который уже раз повторял двоюродный брат и показывал рукой расстояние от стола.

– Насколько, насколько?

– Да вот.

Но мне нужны были точные цифры, и я упрямо спрашивал:

– Сколько это?

Наконец он сдался:

– Тридцать сантиметров.

Было понятно, что Юра сказал наугад, чтоб отделаться. Но мне почему-то этого оказалось достаточно.

Вечером дома мы с братом Андрюхой часа два развлекались тем, что запускали спички вверх. Они подскакивали очень интересно, переворачивались в воздухе и напоминали спортсменов на батуте, крутящих сальто, или ещё прыгунов в воду. Но после этого интересного опыта со спичками стало ясно, что так первую струну не настроить.

Правда, тут же появился ещё один оригинальный способ.

– Первая струна должна звучать точно так же, как гудки в телефоне, – утверждал один знакомый.

По счастью, домашний телефон у нас был свой, и для настройки гитары не приходилось надоедать кому-нибудь из соседей (а телефонов в деревне насчитывалось немного).

Процесс проходил так. Когда никого не было дома, я брал гитару и садился с ней на стул около телефона, который находился у нас в тёплой прихожей. Снимал трубку и старался натянуть и дёрнуть струну так, чтобы звук походил на звук протяжных длинных гудков из трубки. Иногда сидел по часу и больше. Смотрел то на гитару, то на телефон, то на дырочки трубки, за которыми скрывался динамик. Со стороны это, наверно, выглядело странно. По серьёзности, с какой проходила настройка, казалось, что это два музыканта готовятся к международному конкурсу или большому концерту. А в это время, пожалуй, кто-нибудь звонил нам, и всё время было «занято», а в трубке звучали короткие гудки. Удивительно, что когда мы сменили сломавшийся телефонный аппарат, звуки гудков в его трубке звучали совсем по-другому и вовсе не походили на голос первой струны. Но к тому времени я уже настраивала гитару сам. На это уходило у меня много времени, иногда полдня. Музыкального слуха у меня так и не появилось, но я настраивал гитару с помощью какого-то чутья: чуял, что надо так, и всё. Натянув первую струну, я подкручивал понемногу вторую, зажимал на нужных ладах, раз за разом дёргал сразу обе струны. Наконец они начинали звучать в унисон. Помню этот чудный момент, когда чистый звук проходит через всё твоё тело, каким-то образом облагораживая его. Настроив вторую, по ней натягивал третью. И так все шесть. Иногда я перетягивал струну, тогда приходилось крутить колки в обратную сторону. В этом случае настройка затягивалась. Всё решали какие-то миллиметры, натянутые на колок. Вот так я и сидел: подтянешь или подспустишь струну – и давай слушать, потом заново. Родные ходят по дому, делают свои дела, разговаривают. А я в промежутках, когда становится тихо, стараюсь услышать чистый звук. Беда была в том, что не всегда эта длительная работа оказывалась результативной. Настроишь все струны правильно, проведёшь рукой – не то. Фальшь закралась. Продёргаешь всех шестерых братьев, а одна струна совсем невпопад поёт. Проверишь её с нижней, наладишь как надо. Но оказывается, все остальные струны, что выше, по ней были настроены, по неправильному звуку. И вот снова подкручиваешь колки, ищешь чистый звук. Так приходилось проделывать до нескольких раз. Особенно с новыми струнами: тут и думать не надо. Натянул один раз – и оставил гитару часика на два, а струны за это время вытянулись, и каждая по-своему. Потом ещё по чуть-чуть вытянутся, и ещё, и только после этого успокоятся. Кроме того, однажды мне указали на одну проблему моей гитары: «Колки не держат». Оказывается, вот почему так долго приходилось её настраивать. Пока ещё струны найдут то единственное положение, в котором нисколько не будут спускать.

Со временем я стал настраивать гитару за час. Музыкантам, наверно, покажется смешно – целый час! Для меня же это был настоящий прорыв и рекорд. Ко мне даже кое-кто стал приносить свои шестиструнки, как к мастеру. Помню, сосед Димка притащил красивенькую на вид новую гитару. Она была чуть меньше моей, светленькая, ладная, как игрушка. На верхней крышке красовалась наклейка из «Ну, погоди!», возможно, даже оригинальная. И сама гитара очень походила на ту, что в мультике была разбита волком о берёзу. Хорошо склеенная, тяжёлая. «Вот такими, наверно, и дерутся», – подумал я. К сожалению, гитара совсем не звучала – доска доской. У нас с Димкой не хватало одной струны, по-моему, второй или третьей. Поэтому пришлось более толстую перетягивать, чтоб хоть что-то получилось. Струны натянулись до предела, сильно резали пальцы при зажатии аккордов, звук был похож на околодельный, но и только.

Свою гитару я берёг как зеницу ока, мог играть на ней часами. Уже выучил много песен. И здесь я тоже играл не по слуху, а по чутью. Чувствовал, что не так, и долго добивался правильного звучания. Всё зависело от практики. Я уже даже импровизировал: то тут, то там придумывал какие-нибудь музыкальные завитушки, украшал песню, делал её интереснее, наверно, потому что в тетради записывали упрощённый вариант с самыми ходовыми аккордами.

Летом в Липовке появлялись гитаристы из города. В наш конец деревни к бабушке приезжал один паренёк. Он был младше меня, но учился в музыкальной школе. Небольшого роста, щупленький. Как-то я попросил его настроить гитару. И тот сделал это, к моему удивлению, как-то играючи, за несколько минут. Передавая гитару, он сказал тихо:

– Сергей, ты больше не ударяй инструмент. Не надо.

И я рассмеялся. Представил себя. Здорового, крепкого, загорелого, обветренного, с царапинами на лице, с нестриженой нечесаной шевелюрой на голове. Этакий бандит. Вот играет, играет, а потом схватит гитару за гриф и вдарит куда ни попадя!

Этот же самый паренёк объяснил, что на моей гитаре слишком низко располагаются струны. Поэтому нужен специальный ключ, с помощью которого можно регулировать положение грифа: отпускать и поднимать его. Из-за этого промежуток между струнами и грифом становится больше или меньше.

Уже тогда я чувствовал, что научился делать на гитаре всё, на что был способен, достиг своего потолка. Но вот почему-то подумал, что благодаря изменению положения грифа стану играть лучше.

Заветный ключ, по-видимому, был пустотелый, наподобие трубочки, только не под шестигранную обычную гайку, а под треугольную, всего в три грани. Я долго искал его, но без толку. Понятное дело, что в деревне такого специфического трёхгранного ключа не оказалось. Пассатижами в отверстие, где располагалась гайка, не подобраться. Да я и не пытался этого сделать: испортишь гитару – вот тогда заплачешь. Было два варианта решить проблему: заказать ключ в музыкальном магазине в Архангельске через родственников или изготовить самому. Вариант покупки мог затянуться на всё лето, а может быть, вдобавок захватить осень, поэтому я решил изготовить ключ сам. Но это тоже оказалось не так-то просто. Сначала предстояло найти, а скорее всего, тоже изготовить трёхгранный штырь нужного размера. А уже потом на нём расклепать трубочку. Но до таких ухищрений дело не дошло. Решение подсказала мама. Узнав, чем я собираюсь заниматься, она, даже не посмотрев на вид гайки, сказала:

– А ты возьми от часов попробуй.

Точно! Как же я забыл про наши старые часы! Я их хорошо помнил и очень любил заводить и подводить. Малышом мне нравилось, забравшись на спинку дивана, вставлять ключ в незаметное на циферблате отверстие, а потом с натугой, с механическим урчанием пружины, поворачивать этот ключ несколько раз. Поражало, что часы, которые на своей настенной высоте ходят сами по себе, часы, указывающие время, которое просто так не ускоришь и не остановишь, эти часы можно было завести, дать им жизнь.

Чудесный ключ висел, как и раньше, на толстом шнурке на гвоздике. Из серого металла, с двумя большими «ушами» – поворотными рычагами. Он идеально подошёл к моей необычной гайке на гитаре. Спасибо маме!

Правда, поднять гриф с помощью ключа не удалось. Когда я откручивал гайку, гриф попросту качался, как хотел, а потом держался только на натянутых струнах. Гитару в таком случае настроить нельзя. Зафиксировать гриф удавалось только в первоначальном положении. Поэтому пришлось оставить всё как было. И конечно, играть лучше я не стал.