Свои ребячьи игры вне школы начинали ранней весной, как только сойдёт снег.

На улице тепло, даже жарко от солнца. Хотя из тенистых углов холодит. И от снега, спрятавшегося в малиннике, холодит. Кажется, даже от того снега, что лежит в лесу, за ручьём, – холодит. Земля в огороде[68] мокрая, раскисшая, чавкает под ногами. Там, где нет мостков, на тропинки кинуты старые доски. Когда бежишь по ним, с краёв и в дырочки от гвоздей выдавливает влагу и грязную жижу. Пахнет этой оттаявшей, намокревшей землёй. Но в некоторых местах она вполне просохла, и на таких местах можно играть в ножички.

Мы играем за баней. Несколько ребят разного роста, лопоухих, только-только коротко стриженных ради весны. Уже в пиджаках, а не в куртках, в кепках и бейсболках. Где-то около магазина в несколько детских голосов кричат и смеются. Там по просохшему асфальту гоняют на велосипедах те счастливчики, у кого они есть и уже на ходу. Но и нам не менее радостно – первый раз в этом году играем. Это вовсе не игра «В землю», когда рисуют круг, а потом постепенно «делят» его, воткнув ножик в кусок соседа. Это «Ножички» – настоящая ребячья игра.

– Да вон, два пальца есть.

– Какие два пальца?

– Да вон.

– У тебя пальцы как соломины, конечно, просунешь. Вон пусть другой кто-нибудь.

У Димки пальцы на самом деле тоненькие: два – почти как мой один. Я стою, прижавшись спиной к бревенчатой бане, чувствую её шершавое тепло. Почему шершавое? Весной в эту пору забор, стены бани, стены дома становятся едва заметно колючими, вернее, шершавыми. Весной дерево набирает в себя воду, а потом отдаёт солнцу. При этом открываются какие-то потаённые поры, ершатся, приглаженные до этого, занозки и ворсинки, словно это мелкие волосы. И кажется, что всё, что сделано из дерева, до сих пор живое.

– Да мои пальцы влезают, – спорит Димка.

– А мои нет.

Наконец я решаюсь вступить в спор. Отстраняюсь от стены, но как только делаю первый шаг к воткнутому в земле ножу, он падает.

– Ну вот, – расстраивается Димка.

Даже не знаю, как так получилось. Неужто я землю сотряс? А может, ветер дунул или яркий луч солнца ударил по блестящей рукоятке из нержавейки? А может, на неё сел никем не замеченный комар?

– Ну вот, – повторяет Димка, но не спорит.

Теперь спорить нет смысла, просто выгонят из игры, и всё. Дело в том, что воткнувшийся под острым углом нож можно засчитать или нет. Если между землёй и рукояткой пролезают два пальца, не задевая при этом ножа, то бросок засчитан, а если нет – то извините. Теперь Димке спорить уже нет смысла, и кидает следующий. Сначала десять самых обычных бросков за рукоятку – и в землю. Потом с каждого пальца левой руки поочерёдно, ставя остриё на подушечки, а правой ловко толкая нож. Потом с кулачка, с локотка, с плеча, с головки, с руки перекидом[69], с коленки, ножки. Напоследок самое сложное: пять бросков с разворотом ножа в воздухе, когда держишь его за лезвие. И летает, летает ножик, втыкается в землю, а иногда шлёпается плашмя. Маленький дешёвый складничок из нержавейки. С выдавленным на ручке рисунком, по-моему, солнышка с лучиками. Такие ножички завезли в сельпо. И все ребята купили их себе. Сколько раз мы с братом теряли свои. И каждый раз отец каким-то чудом находил их. Только и скажешь: там-то и там-то на пастбище или в лесочке. Он с работы, с охоты пойдёт, заглянет в это место и обязательно найдёт. А иногда мы ещё ничего не сказали, а он с работы идёт и уже несёт: «По следам видел, что вы ходили».

В первые дни игры в «Ножички» складничок шлёпался абы как – практики после зимы ещё нету. Зато потом мы так навостримся, что можем пройти с первого раза весь круг, а то и два, если надо. В этих случаях уже ошибаемся из-за самоуверенности и излишней лихости.

Сначала играли просто так, а уж потом на зубодёр.

Проигравший стоит чуть в сторонке. Ему сейчас отдуваться. Все остальные собрались в кружок.

– Какую? – спрашивает тот, у которого нож.

– Режь короткую, длинную не забьём.

– Заостри хорошенько.

Тем же складничком, которым играли, вырезается палочка сантиметров семь в длину, с одной стороны заостряется как карандаш.

– Кто первый? – спрашивают ребята.

– Кто первый вышел, тот и бьёт.

– А может, лучше Лёха…

– Кто вышел первый – тот и бьёт.

Палочку слегка (чтоб стояла) втыкают в землю под прямым углом. Теперь её надо заколотить ножом. Зажимаешь лезвие между двух согнутых пальцев и ручкой колотишь. Каждый из ребят ударяет столько раз, сколько бросков в игре не успел сделать проигравший. Но первому бить всегда сложнее: чуть дёрнется рука или ручка ножика не так повернётся – и палочка упала набок. Теперь её никак не забить. Поднимать нельзя. Конечно, в некоторых случаях можно как-нибудь с боку ударить, но если палочка просто лежит на земле и даже острый кончик показала – то какой смысл?

Зато если первые двое не сплоховали, то остальные ребята, уже не боясь ударить посильней, заколотят палочку так, что не видно. А если остались лишние удары, то и зёмлю вокруг утрамбуют.

Проигравший встаёт на корточки. Долго готовится, присматривается, словно надеется, что палочка сама назад вылезет. Наконец поворачивает лицо к нагнувшимся над ним ребятам:

– А можно, я руками траву старую уберу и немного землю?

– Давай!

– Валяй!

Он вырывает с корнем всю прошлогоднюю траву. Осторожно пальцами отгребает земельку, но так, чтоб не подумали, что жульничает. И у самой палочки вовсе не трогает. Наконец решается и прижимает лицо вплотную к земле, словно с ней целуется. Ребята кричат:

– Давай! Давай!

А он отплёвывается. Наверно, пришлось земельки поесть. Наконец вытягивает зубами светленькую, из свежей ветки, палочку. Но не выплёвывает её сразу, а осторожно берёт в руки как драгоценность. Улыбается. Лицо всё чумазое, но доволен – не сплоховал. Ребята все смеются. И, наверно, те, что около магазина, слезли с великов и слушают: что это там такое интересное?

А ведь тот же парень лет через десять станет заправским механизатором. Весь в засаленной, пропитанной маслом робе. Лицо такое же, как сейчас, чумазое, руки в мазуте. И вот так же он возьмёт губами прикуренную кем-нибудь сигарету. А потом будет держать её во рту, как только что держал палочку.