В школе каждый год проводили новогоднюю ёлку. Мы на неё приходили в костюмах. Кем я только не был: и звездочётом, и шахматным королём, и богатырём. Но особенно удачным оказался костюм Бабы-яги. Мы, как всегда, готовили его вместе с мамой. На волосы пошли нити толстущего каната, обрывок которого висел на крыше бани. Видимо, цепляясь за него, отец ползал чистить трубу. Канат так растрепался и так был измазан в саже, что на самом деле походил на седые волосы Бабы-яги. Кривой огромный нос делали по вечерам. Сначала вылепили его из пластилина, а потом обклеивали слой за слоем маленькими обрывками бумаги. Когда мы выкрасили нос в телесный цвет, он стал очень походить на нос настоящий. Раскраска лица, одежда, особым способом повязанный платок и метла уже были делом десятым.

Помню, я немного опоздал на начало представления. Переоделся в костюм у мамы на работе в совхозной конторе. А оттуда до школы метров сто, не больше. Вбегаю на крыльцо, поднимаюсь на второй этаж, где проходила ёлка. И вот на межэтажной площадке меня останавливает одна из учительниц:

– Стой! Стой! Рано ещё! – и хватает за руку.

– Что? – спрашиваю я.

Лицо учительницы из испуганного и удивлённого превращается в улыбчивое:

– Иди, иди! Другая.

Я прохожу оставшийся пролёт, и мне становится радостно оттого, что меня перепутали с настоящей Бабой-ягой из представления. Малыши, которые смотрят сказку, тоже, видимо, путают. Они оглядываются на меня с опаской и всё ждут, когда я начну скакать, кричать и пугать их. Но я ничего такого не делаю. Поэтому со временем они успокаиваются.

Когда раздавали подарки за костюмы, до меня никак не доходила очередь. Я уже стал подумывать, что это из-за того, что опоздал, и мне вовсе ничего не полагается. Но оказалось, что я взял главный приз, который вручали последним. Помню, как из общей большой коробки достали грузовик:

– За лучший костюм награждается Серёжа Мурашев!

Разочаровался я, конечно, сильно. Ведь я не любил и никогда не играл в машинки. Но тогда разочарования своего не показал, принял приз с благодарностью и только маме сказал о своей неудаче. Всем раздавали такие прекрасные подарки: домино, кегли, мячи, а мне достался грузовик. Я понимал, что стоит он дороже, но мне это было неважно. Куда девался этот грузовик потом, я не знаю. Я видел его только в тот день, когда вручали, и сразу отнёс маме на работу.

Последний раз новогодний костюм я делал в седьмом классе. Мне нравилось входить в образ, и при этом я не замечал, что почти все мои друзья костюмов не делают.

Хотя я уже был довольно взрослым, но костюмом мы всё равно занимались вместе с мамой. Мы, похоже, решили сделать костюм дядюшки Мокуса из мультика. Вернее, это мама предложила. Возможно, она увидела во мне этого героя. Времени на меня у неё оказалось немного: младшим брату и сестре костюмы были куда как нужнее. Мы долго клеили маленькую шапочку на голову. И не зря, именно она оказалась главным элементом моего костюма. Шапочка держалась на тонкой резинке. К сожалению, ещё до начала представления один из старшеклассников попросил примерить шапочку. Но схватил её так грубо, что резинка лопнула, а без неё мой головной убор не держался на голове. Пришлось носить шапочку в руках. Без неё я больше походил на мальчика в широких штанах с одной лямкой и большой пуговицей. После этого я уже не делал костюмы. А когда учился в девятом классе, их вовсе официально отменили. Приехала новая учительница и предложила провести новогодний вечер, как проводили у них в педколледже:

– Как у взрослых и без костюмов.

Это, конечно, проводилось только для старшеклассников. Малышам организовывали обычную ёлку.

Когда я услышал, что у нас будет вечер, а не ёлка, и без костюмов, мне почему-то стало не по себе. Обрывалась какая-то нить простой детской радости и сказки, при этом обрывалась раньше положенного срока.

Для вечера необходима была небольшая разборная сцена из трёх частей. Сцена должна легко собираться за несколько секунд силами ребят. И вот эту сцену наш девятый класс мастерил на уроках труда. Главным инженером по изготовлению стал Мишка, рукастый парень. У него всё, что мы изготовляли на трудах, получалось на ура. Пока все сделают по одной табуретке, он сделает две. Пока другие делают по одной толкушке, он выточит две. Одну вещь заберёт домой, другую оставит в школе. Почему бы, собственно, нет, если успевает?

Когда Мишка красил сцену в синий цвет, он на внутренней её стороне написал свои инициалы. Потом спросил:

– Твои писать?

– А зачем? – удивился я.

– Ну как зачем? Вот закончим школу. Уедем. А память о нас останется.

– Ну, давай пиши, – сказал я неуверенно.

И Мишка вслед за своими инициалами вывел мои. Огромными, сантиметров по тридцать, буквами.

Школьный новогодний вечер мне запомнился плохо. Без костюмов не чувствовалось праздника. В зале приглушённый свет, от этого темно и уныло. А ёлка и вовсе кажется инородным мешающим предметом. Сцену почему-то не стали использовать, а мне хотелось посмотреть, как её будут собирать и разбирать. Но через несколько лет сцену я всё-таки увидел. Пошёл осенью на охоту и, когда проходил мимо деревенской свалки за гаражом, увидел.

За гаражом у нас была именно свалка, а не помойка. Сюда сначала свозили ломаную технику: комбайны, машины без колёс, трактора. Мы ещё успели поиграть на свалке в увлекательную войнушку. Залезешь в бункер комбайна или в бочку молоковоза – вот тебе и окоп, и танк, и секретный штаб. Пока строишь планы, ребята из противоположной команды бросят внутрь «дымовуху» с настоящим дымом. Поневоле выскочишь наружу. А тебе сразу кричат:

– Та-та-та-та! Убит!

Но перед девяностыми всю более-менее сохранившуюся технику утащили обратно в гараж на запчасти, остальное сдали как лом. А на свалку продолжали свозить крупногабаритный мусор.

Сцену я узнал сразу, по инициалам. Она стояла на боку, словно специально внутренней стороной на дорогу. Поэтому инициалы хорошо видны: и мои, и Мишкины. Только буквы кверху ногами, и не сразу можно прочесть.