Помню, как мы с отцом пошли проверять капканы на рысь. Опять на лыжах. Идти надо было очень далеко, но я упросил отца управиться выводень[56]. Я тогда уже хорошо бегал на спортивных лыжах и даже выступал на соревнованиях, поэтому был уверен, что справлюсь.

Что-то отцу надо было проверить, и мы зашли в лес со стороны совхозного гаража через Старую речку по рыбацкой лыжне. Она вся истоптана, так как многие ходили на рыбалку без лыж. Вела эта «тропинка» до Хитрого – места, где в зиму собиралась рыба в глубоких ямах. Я уже несколько раз ходил на рыбалку на Хитрое, и именно этой дорогой.

От Хитрого начиналась, собственно, отцовская лыжня. Она поднималась от реки в гору и уходила в лес. Отец проложил её ещё осенью и всё время поддерживал. Поэтому была она очень плотная, накатанная. Правда, шли мы словно в траншейке почти по колено. Зато такая лыжня никогда не будет проваливаться и продержится до самой весны. По такой плотной лыжне, когда навалит много снега, любит ходить рысь. Для рыси лыжня и держалась.

Погода стояла хорошая. Мороз небольшой, около минус десяти. Несколько дней назад выпал снег, лежащий пухом на лыжне. Отец шёл впереди сбивал этот пух, поэтому мне было идти легче.

При подъёме на одну из горок я заметил на дереве повешенную буквой «Л» сломанную посерёдке лыжу. По камусине[57] на подножнике и устройству крепления догадался, что это наша. Ещё ничего не успел спросить, как отец опередил с ответом:

– Сломал на этой горке. Бракованная оказалась.

Я улыбнулся, мне было удивительно, что и отец может сломать лыжи.

– А что будешь делать, если лыжу сломаешь? – спросил он. И сам ответил за меня: – Домой надо возвращаться.

– А если недалеко до избушки осталось? Несколько километров?

– Домой, пока силы есть, потихоньку.

– А если надо капканы проверить? – не унимался я.

– Домой, говорю. Дома новые лыжи возьмёшь и пойдёшь. Хорошо, если лыжня такая, как эта, – легко выйдешь. А если слабая? Чуть оттепель – и всё.

– Ну а если скрепить чем-нибудь, как-нибудь отремонтировать?

– Домой. Скрепи и иди домой. Не шути с лесом.

Через несколько минут отец, обычно неторопливый, вдруг прибавил ходу, а потом и вовсе побежал. Я решил, что он хочет проверить, как я бегаю, и показать, как он может. По рассказам отца я знал, что он всегда хорошо бегал на лыжах. В школе обгонял старшеклассников, а в армии выступал на серьёзных соревнованиях. Отец шёл в накат, резкими, редкими и широкими шагами. Я частил изо всех сил, но, к моему удивлению, стал отставать. Гонка продолжалась минут десять. Но потом отец сбавил ход, и я догнал его.

– Свернула, – сказал отец. Лицо его чуть раскраснелось.

– Чего? – Я запыхался. И ещё не знал, как оправдаться за отставание.

– Рысь свернула. Что, не видел?

– Нет, – я забыл про всю недавнюю гонку, про то, что хотел оправдаться, и даже дыхание словно восстановилось. Всё моё внимание было направлено на отца.

– Не заметил, значит, следов? Рысь по лыжне долго шла, а метров за двести до капканов свернула. По своим делам. Ну да ладно.

Мы потихоньку пошли дальше, вывернули с лыжни капканы и поставили заново. Этот способ ловли рыси хорошо известен. После Нового года, ближе к февралю, когда снегу навалит очень много, а наста ещё нет, рыси становится тяжело ходить вцело[58], и она, чтоб отдохнуть, не прочь прогуляться по лыжне или тропинке. Главное, чтоб лыжня была рыси по пути. Для этого охотник с осени, а лучше с прошлого года, наблюдает, где рысь обычно ходит. Потом натаптывает лыжни в нужном направлении. Они должны быть очень плотными, чтоб зверь не проваливался нисколько. Если на волка, лису и даже зайца капкан надо обрабатывать (например, парить в еловых лапах), то рысь не боится запаха железа. Вернее, игнорирует его, словно считает ниже своего достоинства обращать внимание на такие мелочи. Поэтому гордо идёт дальше.

В этот день рысь нам не попала, «свернула по своим делам». В избушке мы перекусили и пошли обратно, обойдя капканы небольшой петелькой по другой дороге.

Мне хотелось успеть на мультфильм, который показывали вечером по телевизору. Но отец шёл не спеша и спешить не собирался. Когда я проговорился ему про мультик и своё желание, он попросту сказал:

– Беги. Дорогу знаешь.

И я помчался. Лыжня, словно отполированная лыжами, блестела. Я в каком-то диком азарте не давал себе роздыху и всё бежал и бежал. Иногда задники лыж хлопали по лыжне при слишком резких шагах. Ветки деревьев цеплялись за меня, словно хотели остановить, алюминиевая лыжная палка стукалась об эти ветки и стволы деревьев с глухим звяканьем. Скрипели крепления лыж. Я вспотел и как-то так разгорячился, что казалось: вокруг не мороз, а жара. Уже стемнело, но я не обращал на это внимания и всё бежал. Когда съезжал под гору, где висела буквой «Л» сломанная лыжа, потерял шапку. Возвращаться за ней не стал. Казалось, что на поиски шапки уйдёт столько времени, что я никуда не успею. По рыбацкой лыжне в темноте бежать оказалось очень неудобно. Она вся истоптана, исковеркана. Поэтому лыжи шли неровно, а уставшие ноги выворачивало. Наконец показались огни Липовки. Я поднаддал из последних сил, зная, что дома отдохну. Спустился к Кукино, снял и закинул на плечо лыжи. Уставшие ноги с трудом перенесли меня через высокий бруствер центральной асфальтированной дороги. На асфальте слой снега так утрамбован колёсами машин, что он кажется белым отполированным льдом. И почти такой же скользкий, как лёд. Но без лыж шагать по твёрдому одно удовольствие. Так, наверно, чувствует себя моряк, спустившийся на сушу, или космонавт, вернувшийся из полёта. Перейдя дорогу, я вспомнил про мультфильм и, оказавшись на тропинке, ведущей в гору к нашему дому, снова пошёл быстрей. Около бани что-то вдруг дёрнуло меня обернуться. И сначала я не поверил своим глазам: на асфальте, закинув свои широкие лыжи на плечо, стоял отец и разговаривал с каким-то мужиком. Они, видимо, только что поздоровались и вот теперь разговаривали. Их хорошо видно в свете фонаря соседнего дома. Свет этот отражается от ледяного снега дороги. Я сделал несколько шагов вдоль бани и снова обернулся. Отец только что спустился с бруствера на тропинку и ходко шёл по ней. За спиной его, засыпанный снегом, виднелся рюкзак. Не успел я раздеться, как на веранде послышались шаги отца. Через несколько секунд он вошёл домой. Уже без рюкзака, который, видимо, оставил на веранде. О чём-то думая, он снял свою лесорубную шапку, покрытую катышками налипшего, затвердевшего снега, и тут же спросил:

– Ты чего шапку потерял?

– А мне голове не холодно, – беспечно ответил я.

– Голове ему не холодно. На, – отец достал шапку из кармана и протянул мне.

Мультик уже начался и даже перевалил за середину. Но он меня больше не интересовал. Улучив момент, когда мы с отцом ужинали, я спросил:

– А как ты меня догнал?

– Догнал? – удивился он. – Да я же напрямик пошёл. Через Дедово.

И тут я вспомнил, что знал эту дорогу, несколько раз ходил по ней. Но зачем-то, как запрограммированный, побежал вокруг, через Старую речку, по ухабам и рытвинам. Это был для меня серьёзный урок. Быстрота и сила в охоте вовсе не главное, и, может быть, даже стоят они на последнем месте. А от расстояния, пройденного за день, вовсе не напрямую зависит количество добычи.

Отец довольно часто охотился вместе с одним мужиком. Все его звали Платонычем. Приходился он мне двоюродным дедушкой по линии мамы. Звал я его «дядя Володя». Платоныч был старше отца лет на пять. Очень выносливый, неприхотливый. Но в охоте понимал мало. Как-то они с отцом обходили выруба уже по готовым лыжням. В одном месте путик, огибая капканы, делал кружок километра в два, а потом сворачивал на основную лыжню. Отец с Платонычем разошлись по противоположным сторонам кружка. А потом хотели встретиться. Отец вышел на основную лыжню раньше и пошёл по ней, надеясь, что дядя Володя по уговору последует его примеру. Но вышло по-другому. Платоныч не разобрался, где основная лыжня, и пошёл на второй круг. Это неудивительно: для неопытного человека лыжни, по которым пройдено много раз, кажутся одинаковыми. Особенно если человек торопится, догоняет кого-нибудь и не обращает внимания на местность. Платоныч ускорился, но догнать никак не мог. Отец подождал какое-то время, потом вернулся назад и по следам определил, что Платоныч ушёл на третий круг. Отцу пришлось его подождать и перехватить. Как-то Платоныч догонял отца, но уже по прямой лыжне. Дожидаясь, отец сошёл с лыжни полшага и курил. Платоныч с наката с горы проскочил мимо него, даже задев за плечо, но не заметив. При этом крикнул:

– Да где он?

Мне всё время казалось, что дядя Володя считает: чем больше он пройдёт, чем больше напилит дров для избушки, чем лучше прочистит дорожки, тем больше зверя добудет. Хотя какая-то логика в этом есть.

Курьёзные случаи, подобные этим, происходили и со мной. Как-то мы с братом уже в начале февраля пошли в избушку с ночёвкой. Дня, конечно, на все дела не хватило. К избушке подходили часов в восемь. Ночь (по-другому её не назовёшь) стояла тёмная – ни звёзд, ни луны не видно. И только снег белеет – вот и весь свет. Среди чёрных в ночи ёлок и вовсе темно. Если идти по просеке, потом рекой и дорогами – до избушки километра три с половиной. Если резануть напрямик через лес – то выйдет чуть больше километра. Мы решили срезать, и получилось удачно, в лесу нигде не сбились… А потом на чистом месте чуть поплутали. Вдруг я вижу впереди свежий след. Когда набьёшь глаз, то уже в кромешной темноте угадываешь след, вплоть до куньего.

Ну вот, я заметил след. «Лоси?» Привычно достал коробок и чиркнул спичкой, которая сразу потухла. Однако я успел заметить, что след – совсем свежая лыжня.

– Лыжня. Свежая, – сказал брату.

Тот ничего не ответил. Но я понял, что ему, как и мне, удивительно видеть свежую лыжню здесь, далеко от деревни. Всегда удивительно и тревожно видеть свежую лыжню после того, как забрался в какую-нибудь глухомань. Дело в том, что зимой, по глубокому снегу, редко кто уходит далеко от деревни.

После второй зажжённой спички я определил, что по лыжне прошли двое и, всего скорее, направляются к нашей избушке.

– Двое, – обрадовал я брата. – Наверно, у нас в избушке. Но ничего, избушка наша, поместимся.

А куда деваться? Ночевать где-то надо. Мне не было страшно. Я уже представлял, что в избушке тепло и пахнет супом. А значит, не надо растапливать печь, колоть дрова, а можно войти, развесить сушиться одежду и прилечь отдохнуть.

Мы пошли по лыжне. Но уже метров через сто, сделав круг, вернулись на то место, где я чиркал спички. Лыжня оказалась нашей. Как же мы с братом смеялись! Он, до этого вовсе измотанный, вдруг приободрился. Мы быстро сориентировались по местности и нашли избушку. Очистили от снега лыжи и поставили их стоймя. Накололи дров, растопили печь. Развесили сушиться одежду, поставили чайник. Через полчаса уже запахло жилым, стало тепло. И мы разлеглись на лежанках, как на царских перинах. Перед готовкой ужина всегда хочется полежать, а то и немного поспать в этой сладостной теплоте. Особенно после длинного дня, тёмной ночи, снега и холода.

Эту избушку я искал ещё раз. Снова стояла тёмная ночь (самая настоящая, перевалило за двенадцать). Я был в лесу уже три дня, сильно вымотался и шёл на морально-волевых. Лес весь чёрен – недавно стояла оттепель, и снег с веток стаял. Под деревьями тонкая, едва живая, корочка наста. На ней всё-таки лежит пудра свежего снега. Задувает сильный ветер, качает деревья, иногда со скрипом. Ветер подхватывает снежную пудру, пересыпает её с места на место, подкидывает. Пудру эту то и дело ощущаешь на разгорячённом лице и ладонях. Она сразу тает, и лицо от этого мокрое.

До избушки оставалось пройти метров триста по дорожке. Вернее, эту дорожку приходилось представлять. Пара затёсок на деревьях, сломанная ветка, сырое место да небольшой бугорок – вот и все ориентиры. По свету (пока светло) вроде понятно, а в темноте – всё другое. И вот потерял я эту воображаемую дорожку, ниточку, протянутую из ночи, тёмного леса – в избушку, тепло и свет.

Я чувствовал, что избушка где-то совсем рядом, и пошёл наугад. Но раз за разом обманывался. Возвращался по своим следам, заходил снова чуть правее или левее – всё бесполезно. Я сел на лыжи, посидел. Знал, что засыпать нельзя, как бы ни хотелось. Решил прочёсывать местность, проходя туда-обратно через каждые двадцать метров. Следов натоптал много, поэтому возвращаться и искать дорогу там, где потерял, смысла уже не было. В одном месте для ориентира воткнул лыжи, чтоб знать, где уже всё проверено. Оказалось, что пешком ходить нисколько не хуже, так как в ельнике снега немного. Вдруг наткнулся на дрова, заготовленные отцом. Под ёлкой стояло двухметровое брёвнышко. Отец разрезал его бензопилой на чурки, но не до конца. Такое брёвнышко можно закинуть на плечо, унести куда надо, а уж потом отломать по одной чурке, дорубая топором недопилы.

Найденные дрова потерять нельзя. От них до избушки, скорее всего, метров пятьдесят, не больше. Я погладил шершавое холодное брёвнышко рукой. Пальцы попадали подушечками в запилы. Коры на брёвнышке почти нет, отец выпилил его из сухой сосны. Я не побежал сразу искать избушку, не стал торопиться. Напряг память, и вдруг всё прояснилось в моей голове. Я понял, где нахожусь относительно избушки и дорожки. Увидел и саму заколдованную дорожку, ниточку к жилью и теплу. Но и тут я не побежал, да и сил уже не было. Я шёл осторожно, всё время оборачиваясь на отцовские дрова, словно без них пропадут и избушка, и тропинка, и сам я. Оборачивался и старался запомнить ту ёлку, где стоял отцовский кряжик[59]. И дрова меня не подвели. Вскоре из ёлок вывернула избушка. Я поскорее растопил печку, в большой кастрюле поставил плавиться снег, набив его плотно. Наелся всухомятку сухарей, подвешенных под потолком в мешочке, и улёгся спать.

Наутро, по свету, оказалось, что вчера я всё вокруг избушки избродил, недалеко стояли и лыжи. Каким же образом каждый раз я проходил всё мимо и мимо?

На лыжах за год я нахаживал очень много. И по мелкому снегу, и по глубокому, в морозы и оттепели, по насту, на рыбалку и охоту. К концу сезона мне казалось, что лыжи – это продолжение моих ног. Я не задумываясь съезжал с самой крутой горы. Но не задумываясь – это не значит бесшабашно, это значит – заранее зная, как спускаться, делая всё на автомате. На скорости я перескакивал огромные лежащие деревья, как акробат переходил по жердинам ручьи, мог забраться в любую гору.

Лыжи у нас были широкие, с надёжными креплениями. Под ногой, обутой в валенок, – камусина. Скользящая часть пропитана смолой – чтоб снег не приставал. Но иногда он всё-таки пристаёт, тогда стоит натереть лыжи парафином… Как-то шли с отцом. А снег к лыжам пристаёт, словно на клей, с трудом можно отчистить. Сначала вроде было ничего, пока скользишь, с силой лыжи продёргиваешь. Потом стало приставать больше. Об какое-нибудь деревцо лежащее обчистишь – и дальше идёшь. Наконец стало невмоготу. На каждую лыжу пристанет килограмм по пятнадцать, потом обвалится от собственной тяжести. Но и на лыже снег остался, никак её продёрнуть не можешь. Смотришь, снова по глыбе налипло. Отец сказал:

– Разводи костёр.

А чего его разводить? Рядом трухлявый берёзовый пень, тут же смолёна на сушине. Я снег распорхал, утоптал. Пень кинул на землю, чуть раскрошил, коры нарезал. Нащипал топором смолёны и из неё костёр разжёг прямо на трухлявом пне. Делов-то. Отец тем временем лыжи от снега почистил. Потом над костром подержал, чуть обсушил. Достал огарок свечи и давай лыжи натирать. То свечку над огнём подержит, то лыжу. Так и свои, и мои обработал. Костёр догорел, и мы дальше пошли. Тут я и оценил отцовскую науку – лыжи скользили. Уже километра через два спросил:

– А откуда у тебя свечка?

– Да что-то, думаю, погода на тепло, захватил в избушке на всякий случай.

После того я всегда носил с собой огарок свечи, а то и два. Если оттепель, а идти надо, разведёшь костёр, натрёшь лыжи – и дальше. Даже если лыжи не так ходко пойдут, как после отцовской работы, то всё равно хорошо, ведь отдохнул.

В избушке лыжи готовить ещё проще. Высушишь, натрёшь свечкой, на жердину под потолком положишь кверху скользящей стороной. Там от тепла парафин так растает и впитается в дерево, что лучше и не надо.

На лыжах мы часто сидели, отдыхали. В обед решил чайку попить из термоса. Протоптал яму в снегу, с краю её лыжи пристроил и сел на них. Сидишь, ножками помахиваешь и чаёк попиваешь. Ноги в этот момент хорошо отдыхают.

…Как-то было очень много снега. Лоси на чистом месте, при этом не коровы, а быки, грудью снег задевали, а иногда даже разбивали. Ну вот, решил я в одном месте с лыж слезть, пешком прогуляться, и провалился по шейку. Дёрнулся туда – дёрнулся сюда – как в зыбучих песках завяз. С трудом выбрался обратно на лыжи и с тех пор ещё больше их стал любить и беречь. А снегу в том году было столько, что засыпало все заборы. Помню, когда я проходил по натоптанной тропинке мимо нашей бани, то казался себе великаном, так как голова моя поднималась выше скатов крыши.

Если на охоту мы брали самые лучшие лыжи, на рыбалке обычно пользовались старыми, уже истёртыми. Бывали случаи, что на реке маслуз, а то и вовсе вода на лёд выступила (это весной). Местами этой воды сантиметров по десять. И вот идёшь на лыжах прямо по этим налёдным лужам, воду рассекаешь, волны в разные стороны расходятся. Но и без лыж нельзя. Лёд уже худой, тонкий. Местами тёмный и страшный. Одна надежда на лыжи – площадь опоры большая – и не провалишься. Сколько раз бывало, проскочишь какое-нибудь место, смотришь, а сзади уже полынья: худой лёд или надувной снег провалились в воду, потемнели, напитались влагой, как сахар-рафинад, и тут же их течение утянуло. Зияет чернотой полынья.

При большом морозе лыжи скользят хуже. Лыжня так затвердевает, что похожа чем-то на обычную доску или пенопласт. Иногда кажется, что это даже наждачка. Нет, лыжи скользят, снег к ним не прилипает. Но всё равно словно по мелкой-мелкой наждачке катишься. Помню, как-то по большим морозам мы несколько дней подряд выносили мясо лося. Столбик термометра не поднимался выше минус тридцати. Выходили ещё в темноте. От Липовки до Михайловки шли пешком по дороге, потом надевали лыжи и – ещё двадцать пять километров. Пока идёшь по лесу, вроде ничего. Но вот спустишься в ложок, к ручейку или в низинку – и там, наверно, к минус сорока поджимает. А тебя оттуда как пробку выжимает, вернее, сам выскакиваешь, чтоб не заледенеть. Выбираешься из низкого места жалким маленьким человечком, муравьём. На ходу кожу потрогаешь – нет, не застыла. Смотришь – уже и мокрость в носу оттаяла, и ресницы не в инее. А останавливаться в такую погоду нельзя. Хорошо, посерёдке пути избушка. Там можно чайку попить, отдохнуть. В ту сторону идём, обязательно печку в избушке подтопим, чтоб хоть чуть живо было до нашего прихода. Обратно возвращаемся с ношами, километры даются тяжелее. Печку в избушке топим получше и чай кипятим.

В том году помогал выносить мясо дядька Володька (Платоныч). В один из дней он напёк блинов в русской печке и взял с собой. Каждый блин был скручен в трубочку. На морозе они, конечно, крепко застыли, и мы их оставили в избушке, чтоб они хоть немного отошли.

Мороз стоял особенно сильный. В избушку я вернулся где-то на час раньше мужиков. Скидывая ношу, вдруг вспомнил, что в избушке ждёт что-то хорошее. Этим хорошим оказались блины. Если на улице минус сорок, то в избушке, благодаря протопленной с утра печке, всего минус пятнадцать. Это уже большое облегчение. Понятное дело, что блины остались такими же ледяными. Я снова растопил печь, накипятил чаю. И вот наконец взял один блинчик. Они уже начали отходить, но всё ещё оставались твёрдыми. Свёрнутые в трубочку, показались они мне такими вкусными, словно мамины вафли, которые она пекла в вафельнице. И даже вкуснее. Во рту они таяли одновременно и как вафли, и как мороженое. До сих пор помню этот вкус, и помню, что напёк их дядька Володька. Несколько раз, пока он ещё был жив, я говорил ему про эти вафли-блины. Но он ничего не отвечал, а только как-то, что было несвойственно для него, смущался.