Помню одну свою рыбалку, на которой понял, что такое холод. И что ко всему надо относиться серьёзно и ответственно. Я тогда уже учился в десятом классе в районном городе Вельске, жил в интернате-общежитии. Уезжал из дома утром в понедельник, а возвращался в субботу. Был полон сил, и детская моя осторожность, ответственность и страхи относительно леса и реки пропали. Казалось мне, что всё могу и везде мне море по колено. Помню, мы ещё загодя договорились с моим другом Колей (который на два года младше меня), что на весенние каникулы пойдём к ночи на рыбалку на Пую за хариусами.

Я приехал из Вельска в обед. У Коли каникулы уже начались, и он был полностью готов. Я быстро скидал в рюкзак что надо, намотал портянки, надел резиновые сапоги, накинул суконную куртку – превратился из городского паренька в деревенского, и мы поехали. Это, конечно, были безалаберные, безответственные сборы. Я не взял тёплых вещей, запасных носков, портянок. А чего, в самом деле? Погода стояла прекрасная. Солнце тёплое, ласковое, в небе ни облачка. Всё уже, кажется, дышит весной. Обманулся я ещё тем, что в Вельске весь снег давно сошёл не только с дороги, но и с тротуаров. Вельск южнее, и всё-таки это город.

Коля оделся основательно. Под тёплыми штанами двое спортивок, вместо сапог – валенки с чунями. Шапка, куртка и свитер соответствующие. Вид Коли не вразумил меня, и я остался налегке.

У нас был один на двоих велосипед. Коля сидел на раме, а я крутил педали. От этого мне стало не то что не холодно, а даже жарко. И про то, что бывают холода, я забыл. Сначала мы съездили в Палкино, чтобы насобирать на свободной ото льда Пуе ручейников. Пока я бродил по реке, оказалось, что один сапог у меня прохудился. В сапог попала холодная вода, и портянка намокла. Но и это меня не остановило и даже не смутило. Тем более что до Михайловки снова пришлось крутить педали. Жарко стало до такой степени, что я ехал в расстёгнутой куртке.

Из Михайловки на лыжах мы вышли только к вечеру. Ночевать собирались в лесохимовской избе. Она находилась на ручье Мутном в километре от реки. До Мутного вниз по Пуе шесть километров, шли невероятно долго, хотя почти не ловили. Видимо, стало приставать к лыжам. К месту впадения Мутного в Пую добрались уже ночью. С неба светили звёзды, и заметно холодало. У меня оказались мокрыми не только портянки, но и тонкие штаны, надетые без спортивок.

На берегу Пуи, прямо около ручья, стояла лесохимовская будка, старая, разбитая. Когда-то лесохимики жили в ней летом. Плестись ещё километр до избы совсем не хотелось. Тем более что лыжни к избе не было, и пришлось бы идти вцело. Вместо лыжни мы нашли следы волков, которые зачем-то подходили к реке, а потом вернулись в лес. Решено было ночевать в будке. Правда, стёкла в двух её окнах были выбиты. Вместо них натянута, прорванная уже, плёнка от толстых мешков из-под комбикорма. Весь пол в будке выстлан старыми осыпавшимися еловыми лапами. Лежанка узкая, короткая, больше похожая на лавочку, прибитую к стенке. Крепкий стол. В углу ржавая буржуйка с прогоревшим колосником. Дверь плохо закрывается, а если хлопать сильнее, трясётся вся на слабых навесках и готова сорваться вовсе. Ещё, когда хлопнешь посильней, с потолка из пролома во внутренней обшивке что-то сыплется. И вдруг я понял, что, весь сырой и замёрзший, полностью отвечаю за Колю, который на два года меня младше.

Первым делом заткнули, закрыли пробоины в окнах. Как оказалось позже, это было лишне. Я побежал за дровами, но найти их оказалось не так-то просто: всё сухое, что может гореть, в радиусе ста метров вырублено, выломано, выпилено. Я с трудом раздобыл несколько сушинок сомнительного качества. Штаны мои заледенели. Ощутимо чувствовалось, что с каждой минутой мороз становится сильнее. На небе звёзды, а вместо луны комета с огромным хвостом. Я своим маленьким топориком нарубил с сосен побольше смолья. Коля уже кемарил на лавочке. Развели огонь. Дрова горели плохо, тяги совсем не было. И половина дыма, а то и весь, шёл в будку. Поэтому кое-где пришлось вытолкнуть наши затычки, а иногда приоткрывать дверь. Дым не заполнял будку полностью: от пола до верха печки (сантиметров пятьдесят) его не было. Тёплый дым, валивший из печи, ниже её опуститься не мог. Для того чтоб выбраться на улицу, ему хватало разных дыр. Дым ел глаза и иногда набивался в будку так густо, что не видно стен, потолка и даже поднятой вверх руки. Мы кое-как перекусили тем, что было, и Коля лёг спать. Сначала он, подогнув ноги, лежал на лавочке головой в сторону окна, но дым иногда подходил к лицу и мешал. Тогда Коля развернулся ногами к окну, а головой к печке. С этой стороны ножка узкой лавочки, прибитой к стенке, оказалась надломленной, поэтому лавочка наклонена. Это было нам на руку. Голова Коли как бы свисала и оказывалась уже ниже уровня дыма. Я сильно мёрз и остался за кочегара. Приморозило ещё сильней. В маленькую топку буржуйки много не положишь. Я кидал пару круглых полешек, обломки еловых лап с пола и обязательно несколько щепок смолёны, тогда горело веселей. Сидел сгорбившись на рюкзаке перед печкой так, что верхняя часть головы в дыму, а глаза и нос – нет. Но для этого приходилось чуть наклоняться к печи. Штаны на коленях стали мокрые и даже тёплые, а вот сзади – ледяные. Раз в полчаса я будил Колю, боялся, что он задохнётся. Иногда вставал, открывал дверь, выпуская лишний дым. Глядел на небо, перечерченное огромным хвостом летящей кометы, всё в мерцающих звёздах.

Через несколько часов то ли будка прогрелась, то ли печка, но дыма стало меньше. Густо он висел только под потолком. В какой-то момент мне пришло на ум снять сапоги. Оказалось, что ступней своих я уже не чую. Чтобы как-то согреться и разогнать кровь, я стал прыгать козлом прямо на еловых лапах. Но не чувствовал боли. Я остервенело топал с размаху на самые колючие лапы, наступал одной ногой на другую. Наконец левая с болью стала отходить. В этот момент почувствовал неописуемую (до слёз) радость. Но вторая нога так ничего и не чувствовала. Я уже мысленно лишился пары пальцев, когда по-другому взглянул на добротный (из обрезной доски пятидесятки[60]) стол. Не задумываясь разломал его. Расколол одну из досок столешницы и кинул в топку. Огонь загорел веселее. С последней надеждой сунул замёрзшую ногу прямо в топку. Не помню, обжёг я её или нет. Но сначала ничего не чувствовал. Потом вдруг стало ногу крутить, вертеть с сильной болью. Как сладостно разлилась эта боль ступни по всему телу! Кровь пошла к ноге. Я совал на всякий случай в печку то левую, то правую ногу. Ощупывал их, тыкал в пальцы еловыми палочками.

Стола для обогрева хватило до самого рассвета. Последней я кинул в топку ножку. Она почему-то горела хуже, но это уже было не важно. На улице становилось заметно теплее. Мне удалось прикорнуть часа на полтора, сидя около печки.

Вышло весеннее солнышко, всё заиграло, запоблёскивало в его лучах: и снег, и лёд на реке, влага на кустах и деревьях, замёрзшая с вечера. Первым делом мы встали на лыжи и пробежали вниз по реке километра два-три. Наконец я согрелся. Рыбалка у нас не клеилась. Но это казалось не важным. Я радовался оттого, что пережил эту ночь. Вспоминал следы волков, яркие звёзды и огромную загадочную комету. Коля весело делился своими впечатлениями.

– Просыпаюсь. А ты босиком скачешь. Потом просыпаюсь – стол ломаешь, – заливался он. – Потом вообще ноги в печку сунул.

Я смеялся вместе с ним. Коля поймал хорошего хариуса. Я порадовался, что хотя бы он придёт не с пустыми руками. Когда вернулись домой, оказалось, что столбик термометра опускался ночью до минус двадцати пяти. А на другой день пришло настоящее тепло и основательно затаяло. Как ни удивительно, после этой ночёвки я даже не простыл. Когда рассказал отцу о своих приключениях, тот спокойно заметил:

– Вот теперь ты узнал, что такое настоящий холод, теперь ещё надо узнать, что такое настоящий голод, – и всё.

Больше так безалаберно к рыбалке и охоте я не относился. Даже летом брал с собой про запас два свитера и сухие портянки или носки. Этим чем-то напоминал себе героя Джека Лондона из «Любви к жизни», который, пережив страшные лишения и голод, долго ещё прятал сухари про запас. Со временем моя потребность брать с собой запасные вещи переросла в разумную привычку. Как ни странно, но часто запасные вещи пригождались если не мне, то кому-нибудь из товарищей.