Были, конечно, не только походы с ночёвкой. Как-то пошли мы ставить капканы на бобров на речку Каскову. Осень стояла очень дождливая, и по лесу во всех сырых местах – огромные лужи. Но я не боялся этого: недавно мне купили бродни. Я разогнул голяшки и часто шёл напрямую, буравя воду в лужах. За плечами у меня висел рюкзак, в который отец положил самый настоящий капкан. Отец перед выходом спросил:

– Я тебе капкан положу. Унесёшь? Потом посмотрим, кто в него попадёт.

– Конечно, унесу.

И вот я несу этот капкан. Разогнул бродни и бреду прямо по лужам, не разбирая дороги. С нами пошёл брат отца дядя Витя. Он в красном непромокаемом роконе, в красных непромокаемых штанах. Но лужи ему приходится обходить, так как сапоги короткие. А я бреду напрямую.

Мы долго ходили по лесу (видимо, отец что-то ещё проверял), потом вдоль реки. Почему-то не было взято с собой паужны. Наверно, мужики надеялись вернуться до обеда, но не вышло. Со временем я сильно устал. Капкан в рюкзаке казался очень тяжёлым, лужи – целыми морями, а мокрый еловый лес – однообразным. Вдруг я упал прямо в лужу. Правда, с краю её. В бродни набежало воды. Сначала мне показалось, что я упал специально, чтоб отдохнуть. Но это было не так. Я крикнул отца и дядю, от которых чуть отстал. Они сразу вернулись. Ругать меня не стали. Наоборот, словно виноватились, словно упал в лужу я из-за них. На сухое место положили чей-то рюкзак, меня посадили на него. Кто-то из них стал выжимать носки, кто-то штаны. Помню, штаны намокли только с одного края. Отец достал сухие носки. Стало тепло и хорошо. Дядя порылся в своём рюкзаке и в кармане, в пакетике нашёл корку белого хлеба. Эта корочка показалась мне невероятно вкусной. Один запах, вырвавшийся из пакетика, подействовал так, что у меня закружилась голова. Кусая чёрствый хлеб, я почувствовал, как с каждой секундой ко мне возвращаются силы. Уже через несколько минут я как ни в чём не бывало бежал вслед за отцом и дядей, правда, по возможности осторожно обходя лужи. Может быть, так подействовала на меня эта корочка хлеба, а может, любовь близких.

Вскоре мы закончили все наши дела и вышли на светлую полянку, с которой видно Туймино, а вдалеке на холме – Михайловку. Кстати, оказалось, что в рюкзак отец положил не один капкан, а два. И долго я оправдывал свою усталость тем, что нёс вес в два раза больший, чем предполагал. Оба капкана отец поставил. Но на меня зверь шёл всё-таки плохо. В один из них вовсе ничего не попало, а во второй сунулась крупная кряква.

Так, в рыбацких и охотничьих походах, я постепенно узнавал нашу местность, дороги, дорожки, заветные тропы. Узнавал и запоминал названия речек и ручьёв, горок, перелесков, вырубов. Часто отец рассказывал, откуда пошли названия, вспоминал, что и как произошло в том или ином месте. Случалось, мы ходили напрямик, тогда расположение дорог и тропинок вдруг изменялось и выстраивалось в настоящую общую сеть. Мне очень нравилось, когда отец говорил:

– Здесь мы переснимемся[52] на лежнёвку[53]!

Или:

– Переснимемся на ручей.

– Спустимся ложком[54].

– Пройдём по-за полем.

Одно слово «переснимемся» что стоило. Дядька, тот про предстоящий поход не говорил: «Мы тут пойдём», «Я здесь пойду». Всегда говорил так: «По Мутному спустится вниз, по дороге в гору поднимется, направо от тесков[55] повернёт». Словно это не мы пойдём, а кто-то другой.

Во время охоты и рыбалки я не просто узнавал нашу землю, а научался её любить, понимать. Она становилась мне родной. Казалось, что она часть меня, а я её часть. После рассказов отца о людях, живших давно-давно и ходивших по нашей земле, я полюблял этих людей вместе с их недостатками, полюблял людей, живущих рядом с нами.

Помню, как-то отец очень сдружился с лесохимиком, собиравшим живицу. Дело в том, что летом живица с сосен в специальные коробочки набирается быстро, а зимой едва-едва бежит. И вот летом работает целая бригада лесохимиков, а зимой остаётся только один человек. В основном следить за всем и охранять бочки, оборудование. Человек этот наведывался в деревню раз в две недели, а остальное время жил в лесу. Вот с ним и сдружился отец. Что было, конечно, неудивительно: лесохимик радовался каждому живому человеку, как близкому родственнику, а отцовская тропка проходила недалеко от его избушки.

Помню, пошли мы как-то на охоту на лыжах. И сразу после рассвета уже подходили к избушке лесохимика. Хотя избушкой её назвать было сложно. В лесу стоял полноценный маленький домик в несколько окон, с дощатой пристройкой. Туалет чуть на отшибе. А в избе стол, рукомойник, железные кровати с тюфяками, нештукатуреная печка из красного кирпича с настоящей плитой. Меня всегда удивляла эта изба, когда она вдруг появлялась среди сосен. Большая и словно неродная для леса.

В тот день из трубы шёл дым, а лесохимик стоял рядом с входной дверью, без шапки, и улыбался нам. Он хотел зазвать в гости на чай: «Макароны с утра сварил, горячие ещё». Отец поговорил с ним немного, но от чая отказался. Надо ещё было много сделать за этот короткий зимний день. На обратном пути отец обещал зайти. Лесохимик вошёл в избушку и вернулся с двумя большими глухариными крыльями, которые показал мне:

– Вот, папа мне твой принёс глухаря. Я из него суп сварил.

Оказалось, что недалеко от избушки отец наехал лыжами на уснувшего в снегу глухаря, не дал ему взлететь и каким-то способом добыл. Свой трофей отдал лесохимику, «хозяину» этих угодий.

Лесохимик долго не отпускал нас, похвастал, что на днях поймал на крюк щуку, правда, единственную за всю зиму. Щука оказалась без икры, он её почистил и заморозил.

Основная наша задача, которую мы должны были выполнить в тот день, это проверить капканы на волков. На одном из болот остались зимовать кабаны. Они протоптали в снегу дорожки и по ним бегали. К середине зимы дорожки превратились в глубокие траншеи. Про кабанов узнали волки и перерезали всех или почти всех. В двух местах под ёлками лежали огромные кости. Я удивился тому, каких же размеров были кабаны и как волки справились с ними. Сначала мы обошли кабанье болото вокруг, проверяя, есть ли заходы волков, а уж потом подошли к застарелым траншеям и останкам животных. Оттепелей и большого снега не было, поэтому капканы мы не трогали и не переставляли. Я, конечно, был огорчён, что ничего не попало, но отец в том году взял на этом месте одну волчицу, после чего вся стая ушла.

…Когда на обратной дороге мы подошли к избе, уже начало темнеть. В окошке домика горела свеча, из тёмной трубы снова шёл дым.

Лесохимик едва не прокараулил нас. Но отец, верный своему слову, снял лыжи, очистил их от снега и поставил к стенке избы. Я сделал то же самое. Лесохимик, видимо, услышал, что мы возимся на улице, и открыл дверь. Бывает, что когда идёшь на лыжах и уже втянулся, то не чувствуешь усталости. Но как только снял лыжи или постоял немного – кажется, и ног поднять не можешь. Я с трудом вошёл в избу. На столе стояла сковородка с кусками жареной щуки и разогретыми макаронами. Отец съел пару ложек, а я, незаметно для себя, одолел всё остальное. Часто потом я просил маму, чтоб она нажарила рыбы с макаронами, но так вкусно не получалось никогда. После этого обеда, как после корочки хлеба, у меня снова появились силы, которых хватило на путь в десять километров до деревни.