Первый раз отец взял меня к ночи в избушку лет в семь. Охота на пушного зверя ещё не началась, но надо было поправить и приготовить жёрдки[47] на куницу. Ночевали мы в избушке на ручье Рябовьем. Стояла прекрасная тёплая осень в своём цветастом жар-птицыном оперении. Жёлтые, красные и оранжевые листья буквально горели, пропитанные солнечными лучами. Помню, мы шли очень долго. Сначала дошли до Старой речки и переправились через Пую. Вода была ещё летняя, и отец по броду перенёс меня на кукрах.

Хотя идти всего километров десять, но на дорогу ушёл весь день. Где-то надо было поправить жёрдки, где-то установить. Посмотреть, ходят ли куницы по прошлогодним путикам, были ли у поваленных осин лоси, живёт ли на небольшой речке Уфтюге выдра и каких она размеров. Под вечер я совсем устал. Спросил у отца, далеко ли идти. Он ответил:

– Километр.

Минут через пятнадцать (а может, прошло несколько секунд, а мне показалось, что минуты) я снова спросил, и отец ответил:

– Километр.

Так я спрашивал несколько раз. И, как мне кажется теперь, слышал один и тот же ответ.

Наконец мы дошли. Избушка оказалась довольно просторной, высокой. Отец затопил печку и достал из рюкзака рыбник. Что же это была за вкуснятина! Большой, просто огромный, рыбник[48] с хариусом. Отец поймал этого хариуса накануне нашего похода, а бабушка с утра успела запечь. Я помню не так рыбу, как сами корочки. Снизу и по бокам они были совсем мягкие, настолько пропитались рыбьим соком. Я выскреб всё это алюминиевой ложкой, а потом прибрал и твёрдые корочки. Отец весело глядел на меня. Его лицо при свете свечи походило на лицо какого-то сказочника. Не помню, что мы ели ещё, помню только чудесный рыбник. После ужина я сразу завалился на лежанку. И хорошо выспался. Полной темноты, когда в железной печке уже совсем истлели дрова и стали теплом, когда потушена свеча, я вовсе не боялся. Эта темнота и тишина, когда я проснулся под утро, казалась мне родной, светлой и тёплой.

К моему удивлению, на рассвете отец принёс откуда-то сливочное масло и наладил бутерброды. Масло было жёлтое, и казалось – это кусок поднявшегося солнца, чуть растаявшего. Когда вышли на улицу, отец показал мне, где нашёл сливочное масло. Оказывается, он принёс его ещё несколько дней назад и в пакете повесил под крышей избушки, так чтобы и мыши не достали, и солнце лучами не растопило.

Как возвращались обратно домой, я не помню. Видимо, дорога показалась мне лёгкой после абсолютной темноты и тишины избушки, после царского рыбника и солнечного масла.

Вспоминается ещё один мой поход в избушку из ранних. Мне было лет девять. Мы ходили с отцом на три ночи. Уже началась охота на пушного зверя, а на земле лежал тонкий слой снега. Избушка, в которой мы ночевали, находилась в двадцати четырёх километрах от деревни, на реке Большая Уфтюга, около Горелого моста, когда-то построенного лесозаготовителями. Помню, у ручья Перечного наткнулись на свежие следы медведя. Отец прошёл по ним метров сто и отступился. Сказал, что это шатун[49]. Я совсем не испугался, с отцом я ничего не боялся. Но по своей детской наивности почему-то подумал, что медведь шёл на задних лапах, ворочал головой и чего-то высматривал. Хотя, возможно, отец мне сказал, что в каком-то месте медведь шёл на задних лапах. Тогда я совсем не умел читать следы.

На Горелом мосту отец рассказал, что в этом месте в реке живут огромные хариусы. Когда-то он вытащил пару штук, а третий оборвал леску.

Избушка стояла на слиянии двух ручьёв. Совсем маленькая (метра два с половиной на два с половиной). Низкая. С односкатной крышей. Внутри даже мне приходилось пригибать голову, чтоб не задеть потолок. Зато эта избушка была новая. Брёвна свежие, золотистые, пахнущие смолой, а прогревалась моментально.

Нам надо было просушить одежду и сапоги, поэтому с вечера хорошо накочегарили. От жары хотелось пить. Вода оказалась невероятно вкусной. Позже я узнал, что из одного ручья она обычная, а из другого – сладковатая.

Отец откуда-то из укромного места принёс лосиное сердце и отрубил кусок. Мы сварили из него суп. Долго лежали на лежанке и разговаривали. Отец почему-то не тушил огарок свечи в консервной банке, до краёв заполненной наплавленным парафином. Я стал считать брёвна на потолке, но смутился и перестал. А отец сказал:

– Семнадцать потолочин. – Потом помолчал и добавил: – Всё уже пересчитано. Каждый сучок изучен.

Нельзя и представить, сколько ночей он провёл в избушке.

Вдруг на улице, сразу за стеной, у которой мы лежали, зло залаял Соболь.

Отец тут же вскочил и снял сапоги с жердины, на которой они сушились. Подождал немного. Соболь взлаял снова. В голосе его появились какие-то новые нотки. Они чем-то походили на поскуливание. Отец открыл маленькую дверцу избушки. В проёме тут же появился Соболь. Он положил голову на порог. Глаза его отражали свет.

– Соболь, – сказал я зачем-то.

Тот сразу завилял хвостом.

– Ну чего? – спросил у него отец.

Соболь завилял хвостом ещё сильнее, так что заходило ходуном всё его тело.

В открытую дверь избушки натёк холодный воздух. Сначала он ворвался в духоту, и даже стало проще дышать. Но теперь сделалось холодно.

Отец заметил это, глянул на меня и осторожно закрыл дверь. Соболь пропал за ней. Отец тут же намотал портянки и натянул сапоги. Сложил в печку поленья и растопил её. В этот момент снова залаял Соболь. Отец накинул куртку и вышел на улицу. Его долго не было. Печка растопилась, в избушке стало опять тепло, и я, до этого укутавшийся в одеяло, скинул его. Свечка почти догорела. Я потушил её, так как от печки было достаточно света. Вдруг отец крикнул несколько раз очень громко:

– Хэу! Хэу! Хэу!

И тут же забрался в избушку. Достал новую свечку, поджёг и поставил в банку.

Минут через двадцать снова залаял Соболь. Отец открыл дверку, вышел на улицу, долго стоял не шевелясь. Я, укутавшись в одеяло, видел только его ноги. Потом отец крикнул несколько раз и вернулся ко мне.

– Волки, – сказал он тихо.

Когда в следующий раз залаял Соболь, я попросился с отцом на улицу, и он разрешил. Я долго возился, надевая сапоги, ноги словно разбухли и плохо влезали в голенища. Когда мы вышли на улицу, Соболь ждал нас, он жался к нашим ногам и поскуливал. Снег таял, с деревьев капало. Из трубы над крышей избушки вырывались пучком искры – отец перед выходом подкинул дров. Я посмотрел на небольшой прямоугольник открытой двери, освещённый красноватым светом свечи. Мне подумалось, как грустно смотреть Соболю на этот прямоугольник двери с улицы, из темноты, особенно когда рядом волки. И тут я понял, почему отец не закрывает дверь. Он хочет, чтоб шёл свет и волки боялись. Мы попытались затащить Соболя в избушку, но он заскулил и вырвался. Любая неволя, замкнутое пространство были для него намного страшнее волков. Он никогда не заходил в помещения. И только к старости стал ночевать во дворе[50] или в будке под верандой.

Наконец стало прохладно стоять. Отец снял с гвоздя ружьё, повешенное под крышу вниз стволом. Выстрелил в темноту. С деревьев посыпалось. Соболь рванулся, залаял зло, пробежал метров десять в ту сторону, откуда посыпалось, но потом вернулся. Отец перезарядил ружьё, мы снова забрались в избушку. После свежего воздуха и прохлады очень хотелось спать. Я скорее закутался в одеяло и быстро уснул.

Утром, как только открыл глаза, сразу вспомнил про ночные происшествия. Отец уже растопил печь и пристраивал на дрова котелок с вчерашним супом. Я не стал ничего спрашивать у него, соскочил на пол и с силой толкнул дверь. На улице рассветало, и было уже сине. Метрах в трёх стоял Соболь. Он вилял хвостом. В шерсти его застряли мелкие щепочки. Этими мелкими щепочками-крошками трухлявого дерева усыпан весь снег около большой чурки. Вчера на ней отец колол сухостойные дрова. В чурке воткнут топор. Снег заметно подтаял, осел и стал похож на лежалый, случайно подмоченный сахар. Деревья с вогнутыми тонкими ветками стояли чернее, чем вчера. Я закрыл дверь и почувствовал вкусный запах супа из лосиного сердца. Позже, когда совсем рассвело, отец нашёл волчьи следы. Волк был один. Он долго бродил вокруг избушки, боясь подойти близко, а потом ушёл. Помню, что на другой день отец оставил меня в этой избушке на полдня, а сам пошёл проверять капканы. Вот тогда я и почувствовал, что значит остаться совершенно одному. Когда вокруг километров на пять никого из близких, даже собак. Нет, я не испугался. Наоборот, обрадовался этому новому состоянию. Мне показалось, что я увидел и услышал мир по-новому, стал частью его. Помню, вышел из избушки. Представил, какая она маленькая оттуда, сверху, и я маленький. А вокруг всё лес, лес, звери. Я запрокинул голову. И в это время в небе пролетела стая косачей[51], штук двадцать. Я уже хорошо знал, как выглядят косачи, и удивился, что они пролетели так низко над избушкой, на верный выстрел. Вслед за этой стаей пролетела вторая, потом ещё и ещё. Иногда косачи тянулись длинной полосой по два и одному в ряд. Так косачи пролетали очень долго, стая за стаей. А я всё смотрел, и смотрел, и смотрел. У меня затекла шея. Куда летели эти косачи? На какие кормовые места?

Вскоре пришёл отец. И теперь я понимаю, что, вероятнее всего, это он или Соболь согнали косачей с какого-нибудь ближайшего застарелого выруба. А собрались они в стаю перед зимой. Но тогда великий смотр косачей оставил самое глубокое впечатление от охоты. Долгое время маленькая избушка ассоциировалась с этими птицами.