С ноября начиналась охота на пушного зверя, поэтому почти все осенние каникулы мы проводили с отцом в лесу.

Как-то так получалось, но к этому времени (или прямо в это время) уже выпадает снег, а иногда даже речки встают, покрываются тонким, но крепким первым льдом.

…Просыпаемся мы с братом раньше, чем в школу, хоть и каникулы. На улице темно. Сидим на кухне, пьём чай с хлебом и маслом и глядим в окно. В темноте виден белый снег по земле и тёмные очертания забора и изогнутой черёмухи. Мы сидим и представляем, как по такому же снегу где-нибудь в лесу ходят звери. После чая съедаем по тарелке супа. Это на завтрак! И ничего удивительного – в следующий раз удастся поесть только вечером.

Одеваемся и выходим на улицу. От горячего супа и свежего воздуха хочется спать. Но не просто спать, а дремать, в колыбельке раскачиваться.

Охота ещё не начиналась, а уже так хорошо и радостно.

Собаки с утра не кормлены. Две молодые сучки то и дело заглядывают к нам на веранду и тут же ускакивают куда-то в темноту, выныривают оттуда в клин света, идущего из дверей. Скулят, иногда кусают друг друга понарошку. Скулят и кусаются они оттого, что очень им хочется на охоту, но боятся, что их не возьмут. То, что хозяин собирается, давно почуяли, и вот скулят. А что с ними делается, когда отец выносит ружьё на веранду и даёт нам с братом подержать! Собаки подпрыгивают и уже не скулят, а словно разговаривают на своём языке каким-то нутряными голосами:

– Ауиу. Ав! Ав! Ауиув! – спрашивают и одновременно утверждают: – И мы пойдём. И мы пойдём.

А взрослый пёс Соболь стоит в стороне, ведёт себя спокойно. Он знает, что без него дело не обойдётся и всё будет так, как надо.

Шерсть у собак взъерошена, то ли от предвкушения охоты, то ли от холода. Приглаживаешь эту мягкую, чуть прохладную шерсть, а она остаётся взъерошенной.

Выходим до света. Морозит. Под ногами скрипит. Случайно заденешь какое-нибудь дерево, и с него сыплется снег, с травинок сыплется. Обернёшься назад, на деревню. Там горят несколько фонарей, они уже бледнеют перед зарёй, открывающейся на горизонте.

Пока дойдёшь до большого леса, станет светло. Но это ещё не день, а предрассветье. Всё будто наполнено лёгким дымом, остатками ночи. То тут, то там голубые и сероватые пятна. Кажется, что в такие минуты можно увидеть воздух. Он словно не прозрачный, а голубоватый и сероватый. Кажется, что даже можно вырезать кусок этого воздуха, как кусок льда.

И вот прямо на опушке залают собаки. Сначала с визгом и только несколько раз, словно захлебнутся, словно горло у них свело. Это значит, с земли белку подняли, вид видели. А вот уже залаяли настояще – белка на дерево поднялась, и они знают, на какое. Лают заливисто, азартно – первая белка сегодня. Лают в три голоса. Но, несмотря на их азарт, мы с братом понимаем, что это белка. Не куница, не глухарь. Каким-то образом мы уже различаем по интонациям, на кого лают собаки. То ли отец объяснил нам, то ли мы впитали это знание вместе с воздухом, которым дышал папа, рассказывая нам на ночь сказки про зверей.

И вот собаки лают в три голоса. Лай поднимается, упирается в ещё темноватое низкое небо. В морозном воздухе лай далеко разлетается по лесу, будит его жителей, предупреждает об опасности. Где-то в низине отдаётся эхом, словно там тоже собаки.

Главное – точно определить, где лают. И вот уж мы бежим туда. Впереди отец, а мы за ним. Снег, сыплющийся с деревьев, падает на лицо, и кажется, что снег этот чем-то пахнет, может быть, радостью. Снег всегда пахнет, когда тает. Метров за пятьдесят до облая начинаем подходить медленно, подкрадываемся. Белку нельзя спугнуть. На дереве она собак не боится. Достать они её не могут. Шевелится, если надо, перепрыгивает иногда с ветки на ветку (и тогда на секунды в сплошной стон мольбы перерастает лай: «Вот она!»). Так белка ведёт себя только с собаками. Увидит человека, определит, что это человек, и замрёт, спрячется где-нибудь за стволом, за сучком. Сложно углядеть её тогда. Но сколько раз я замечал: если подойдёшь неслышно и будешь стоять где-нибудь за ёлочкой, то белка обязательно сама покажется. Иногда приходится ждать несколько минут. Смотришь на сосну или ёлку, и не видать ничего. Но вот белке надоело, она начинает заниматься своими делами и на собак внимания не обращает. Иногда появляется белка в каком-нибудь неожиданном месте. Вдруг сучок небольшой оживёт и запрыгает. Но это пока человека не заметит. Поэтому мы подходим осторожно.

– На ёлке, – еле слышно говорит отец.

И мы с братом глядим на эту высокую ёлку изо всех сил, но ничего не видим. Собаки от радости, что хозяин рядом, начинают лаять с новым рвением. Мы ждём. Гремит выстрел. Белка, сбивая с еловых лап снег, падает вниз. Одновременно с выстрелом резко прекращается собачий лай. Замирает эхо. И на секунду становится совсем тихо. Мы уже бежим к нашей добыче и кричим:

– Нельзя! Нельзя! – боимся, что в азарте собаки схватят белку и попортят шкуру.

Но не всегда белку увидишь. Иной раз подойдёшь, подождёшь, подождёшь, а она всё не шевелится. С одной стороны посмотришь, с другой, с бугорка какого-нибудь – всё без толку. Тогда приходится стучать. Вырубишь колот или возьмёшь какую-нибудь сушинку, приставишь к стволу ели, на которой зверёк, отведёшь верхний конец колота в сторону и ударишь так, чтоб ёлка содрогнулась. Колотили, как могли, мы с братом. Отец смотрел. Ударим раз, посыплется сверху на нас снег и мелкий мусор. Ещё раз ударим, ещё больше, кажется, летит. Секунду подождём, снова ударим. Все уже мы в снежной пудре, как булки, а сверху посыпаны кое-где тёмными мусоринками, как маком.

И вдруг после очередного, особенно хорошего удара отец кричит:

– Хэ! – Это значит: всё, заметил, и стучать больше не надо. А сам уже целится. Гремит выстрел. Сразу прекращается собачий лай, и на секунду воцаряется тишина.

Иной раз белка и вовсе пойдёт с дерева на дерево прыгать. Не выдержит, подумает, что лесоповал. Собаки вслед за ней по земле перебегают, наверх смотрят и скулят с лаем. Отец стреляет, но белка не падает сразу. Зацепилась за сучок. Собаки скулят, прямо плачут.

Отец шепчет:

– Чирей в ножки, чирей в ножки… – Он видит, что уж всё. А это пришёптывание я слышал только несколько раз. Мне кажется, кто-то близкий говорил так, и отец повторяет его слова.

– Чирей в ножки, чирей в ножки, – а сам на всякий случай держит ружьё на изготовке.

Но вот белка падает камнем, и собачий лай обрывается. Так мы охотились до вечера. День короткий – часов до четырёх. Особенно меня будоражил собачий лай на рассвете и уже в потёмках. Деревья и снег другие, собаки другие. Пар, вырывающийся из их рта, заметнее. Мне кажется, что и белка другая. А может, даже не белка, а куница или какой-нибудь другой зверь. Отец рассказывал, что как-то собаки залаяли и вовсе в темноте. И только благодаря луне что-то можно было рассмотреть. Собаки лаяли на берёзу. Присмотревшись, отец заметил тёмное пятно. Он выстрелил, вниз упала белка. Отец положил в рюкзак и хотел идти, но собаки не унимались, отозвать их было просто невозможно. Тогда отец поверил им. Он так и сказал:

– Поверил собакам.

Стал высматривать ещё. Нашёл тёмное пятно побольше. После выстрела с дерева упала куница. Тогда собаки замолчали. Видимо, куница загнала белку и уже собиралась поужинать.

Возвращались мы с охоты в темноте. Одежда вся в приставшем катышками снегу, лица раскрасневшиеся. Сами устали, еле идём. Плечи и руки болят от тяжёлого колота.

Но как хорошо войти в дом, в тепло. Скинуть одежду и сесть за стол. Ешь мамин суп или котлеты, и кажется, что с каждой ложкой потраченные силы возвращаются вдвойне или втройне. И чувствуешь, что все движения твои стали какими-то настоящими, неторопливыми, мужскими.

Отец напялит беличьи шкурки на правилки и поставит сушить на печь. Мы осмотрим каждую внимательно, определим, куда дробь попала, найдём тех, что не доспели слегка (мездра синеватая местами).

Когда ложишься спать, лицо всё ещё раскрасневшееся. Кажется, что к нему прикасаются царапучие сухие ветки ёлки, а на щеках тает снег, пахнущий радостью, свободой и бесконечностью мира.