Огонь по тылу шёл до полуночи, потом стал реже, а к двум часам прекратился совсем.

За эти семь часов мы сделали четыре вещи, и все четыре — не те, что стояли у меня первыми в списке.

К полуночи пришли старые полсотни: прежнюю позицию они сдали своему полку, получили направление и шли восемь часов.

Вынесли раненых.

Всех девятерых. Несли вдоль хода, пригибаясь, и на каждом мате шло по два запасных человека — не для смены, а на случай, если несущего убьёт и мат надо будет подхватить, не уронив. Так придумал Сорока ещё позавчера на нашей полосе; здесь Сороки не было, а придуманное осталось.

Один умер по дороге.

Фельдшер сказал, что это к лучшему, и я не стал ему возражать, потому что он говорил не о смерти, а о том, что этот человек перестал мучиться. В дивизионном лазарете бинты и спирт тоже берегли по счёту.

Поставили кухню в лощине за обратным скатом.

Старую, пристрелянную, бросили и сожгли — не сами, немец сжёг её ещё вечером, и это избавило меня от объяснений с интендантом.

Взялись за траверсы.

Ковтун вывел на работу людей из приданной роты и работал с ними сам, и к рассвету стояли четыре — те, что с крепью, — и были намечены ещё пять. Работали в темноте, без огня, при фонарях под шинелями, и всё это время за проволокой сидел немец и слушал.

Он не мог не слышать.

Работали так: копали двадцать минут, потом пять минут лежали и слушали. Ковтун предложил, и первые два раза люди роптали — им казалось, что мы теряем время.

На третий раз в паузе с германской стороны отчётливо стукнуло железо о железо, и роптать перестали.

Земля шла тяжело. Сверху глина с песком, ниже — вода, и через аршин лопата начинала черпать жижу, и эту жижу выносили в мешках, потому что выбросить её наверх значило оставить немцу светлое пятно свежего грунта, видное с рассветом.

Мешков не хватило на третьем траверсе. Дальше носили в шинелях.

Ночью у двоих из приданной роты ступни побелели и распухли после четырёх часов по колено в воде. Я велел менять людей каждые два часа, и после этого работа пошла медленнее, но новых случаев не было.

Я разделил выступ на три части и назначил на каждую старшего, и назначил не по чину.

Левая часть — Ковтун, старший унтер-офицер, старший по земляной работе, не по строевой части. Середина — поручик Туров. Правая — прапорщик из приданной роты, фамилия его была Ветлугин, он в окопе стоял вторые сутки и о том, что назначен, узнал от меня.

Сотниковским это не понравилось. У них были свои ротные, служившие тут с осени, и над двумя из них я поставил чужого унтера.

Я объяснил это один раз и коротко: старший на участке отвечает за то, чтобы люди не смотрели каждый в свою сторону, а ротные командуют своими ротами, как командовали.

Сотников выслушал, кивнул и подтвердил своей властью, не прибавив от себя ни слова.

Он мог бы возразить, и возражение было бы законным, но усталость уже успела сбить любую спесь.

А немец за проволокой слушал и не мешал, и мы поняли за ту ночь: он не мешает нарочно.

— Ему выгодно, чтоб мы копали, — сказал Туров, когда мы сошлись у поворота в третьем часу.

— Отчего же?

— Оттого что копающий не стреляет. Он ждёт, покуда мы устанем и залезем в свои новые норы, а после накроет по готовому.

Он был прав наполовину.

Вторая половина открылась мне часом позже, когда я в темноте пошёл на левый бок выступа — тот, что упирался в германский окоп, — и минут двадцать лежал там, слушая.

Немец шевелился. Тихо, короткими перебежками, по своему ходу, и делал это в одну сторону — к нам.

Я вернулся, поднял Ковтуна и приказал вывести с работ два десятка и поставить их на левый бок с гранатами.

— Траверсы, ваше благородие?

— Траверсы будут завтра. Ежели будет завтра.

* * *

Ударили ещё в темноте.

Артиллерия работала коротко и точно, по точкам, которые он пристрелял накануне: горловине хода, по середине выступа и по обратному скату, где стояла новая кухня.

Значит, у него был наблюдатель, видевший, куда мы её ставили ночью, — или, что вернее, он просто положил снаряды туда, куда всякий разумный человек поставит кухню, если старую сожгли.

Мы лежали в отростках. Считал я не разрывы.

Огонь перенесли в глубину, и я успел подумать, что вот сейчас — три минуты.

Не три.

Они вышли через минуту.

Вышли не с фронта, а с обоих боков разом, из своих же окопов.

И вот тут окупилась ночная возня с траверсами.

Поперечные стенки, поставленные Ковтуном, разрезали выступ. Немец, вошедший с левого бока, прошёл немного и упёрся в первый траверс. За которым его ждали.

— Гранату!

Броски пошли через стенку, вслепую, по счёту. Так учили на пункте: не глядя, за угол, считая до трёх.

С правого бока вошли одновременно и прошли дальше — там траверсов не было вовсе, там их только наметили.

Сотниковские дрались за каждый поворот.

Их сбили с трёх поворотов. Остановили на четвёртом.

Остановил их пожилой ефрейтор — тот, что вчера чинил сапог дратвой.

Он сел за поворотом на дно хода, поставил перед собой гранаты и бросал их по одной, не высовываясь, считая вслух. Немец за поворотом трижды пробовал и трижды отходил.

Когда до него добрались наши, у него оставалась одна граната и он держал её в руке.

Сапог, между прочим, был на нём тот же самый, подшитый.

На стыке кончался батальон Сотникова и начинался мой отряд. Каждый смотрел в свою сторону, и между ними осталась щель.

В эту щель он и вошёл.

— За мной!

Со мной пошли Ковтун и те два десятка, которые я снял ночью с траверсов.

Мы вошли в ход с тыла.

Первые шаги прошли за минуту.

Потом встали: за поворотом стоял их пулемёт, поставленный в нишу и смотрящий вдоль хода.

— Назад!

Мы отошли на два колена. Я крикнул по-немецки: оружие бросить. Мне не ответили.

Ковтун снял шинель, свернул её вдвое и бросил из-за угла — не гранату, шинель.

По ней ударили. Одной очередью, короткой.

— Второй номер меняет ленту, — сказал Ковтун и пошёл.

Он прошёл, покуда меняли ленту, и бросил гранату в нишу.

Ковтун шёл первым: только он умел на слух понять, есть ли за поворотом человек.

Я крикнул ещё раз, и на этот раз мне ответили: из-за поворота бросили гранату.

Она легла между нами и не разорвалась.

Мы взяли этот поворот через минуту.

Немцев в щели было около тридцати. Ушла треть.

Вечером стык был наш, и левый бок был наш, и правый — наполовину.

* * *

Подполковник Загряжский из штаба дивизии приехал в полдень, когда мы ещё выносили убитых.

Он приехал чистый, выбритый, верхом — человек в пальто среди мокрых шинелей.

Он привёз приказ.

Приказ был короткий и, если читать его в штабе, разумный: во исполнение общего распоряжения о прекращении наступления надлежит выровнять линию по фронту, для чего атаковать германский фланг у выступа завтра на рассвете, после часовой артиллерийской подготовки, силами батальона Сотникова с приданными частями.

— Ваше высокоблагородие, дозвольте вопрос. Кто составлял?

— Штаб дивизии. — Загряжский снял перчатку. — А что?

— Скажите, был ли кто-нибудь из составлявших на этом участке.

— Я был. Двенадцатого числа.

— Двенадцатого здесь стояло другое.

Он посмотрел на меня без вражды, и я понял, что передо мной не дурак и не бумажный человек: он приехал верхом под огонь, чтобы отдать этот приказ лично, а не прислать вестового, и уже за одно это его следовало слушать.

— Капитан, я вас понимаю лучше, чем вы думаете, — сказал он. — Приказ не мой. Приказ из корпуса, и там его подписали, потому что на карте у них ваш выступ торчит на полтораста шагов вперёд остальной линии и его надо либо сравнять с линией, либо линию подтянуть к нему. Второго нам никто не даст. Значит, первое.

— Первое — это отойти.

— Первое — это выровнять. — Он сделал паузу. — Отойти нельзя. Стало быть, надо взять фланг и выровнять по нему.

— В лоб, после часовой подготовки.

— А как ещё прикажете?

Я сказал то, что можно проверить.

— Ваше высокоблагородие. Позавчера на соседнем участке полк ходил так же — час подготовки, свисток, цепи. Они легли на проволоке за три минуты. Три минуты — это время, за которое германская рота возвращается из убежищ к машинам после переноса огня. Оно у меня записано со слов пленного и проверено дважды.

— Скажите мне одно, — проговорил Загряжский. — Вы отказываетесь исполнять?

— Никак нет. Я прошу доложить, что исполнение приказа в назначенном виде положит батальон и роту и фланга не возьмёт.

— «Положит батальон» — это ваше мнение или ваш счёт?

— Счёт. Извольте.

Я дал ему счёт, и давал его в первый раз не для себя.

От нашей передовой до германского фланга — двести десять шагов открытого, из них сто двадцать под продольным огнём с обоих боков. Пулемёт даёт в минуту двести пятьдесят выстрелов. Два пулемёта, пять минут — две с половиной тысячи.

— Из них попадёт в цель хорошо если каждый десятый, — сказал я. — Двести пятьдесят человек. Это половина того, что мы выведем.

Загряжский слушал, глядя в землю.

— Откуда двести пятьдесят в минуту?

— Из наставления. И из того, что видел своими глазами там же, на соседнем участке.

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

— Взять фланг ночью. Без подготовки вовсе. Двумя партиями по сорок человек, через траверсы, которые мы нынче ночью поставили. Мне нужны сутки.

— Суток у вас нет. Атака назначена на рассвете.

— Тогда я прошу разрешения донести в штаб армии.

Загряжский посмотрел на меня долгим взглядом.

По службе я мог донести в штаб армии, хотя приказ дивизии продолжал действовать.

— Доносите. — Он помолчал. — Только имейте в виду: покуда вы доносите, приказ действует. И ежели вы его не исполните, а после и в армии вас не поддержат, — под суд пойдёте вы.

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— И ещё имейте в виду. — Он взялся за повод. — Я приказ отменять не буду и оспаривать его не стану. Не оттого, что боюсь. Оттого, что не имею права. Но я не стану и торопить вас с исполнением до двух часов пополудни.

Он дал мне два часа, не сказав, что даёт.

Через полковой аппарат и цепочку станций до штаба армии добрались за сорок минут.

Шабанов взял трубку и выслушал меня, не перебивая.

Я уложил доклад в три минуты: потери, причина, ночной план, нужные сутки и цена рассветной атаки.

Он молчал секунд десять.

— Атаку на рассвете отменяю, — сказал он. — Даю вам сутки. С дивизией объяснюсь сам.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не благодарите. — Голос в трубке был тот же, что позавчера в штабе: быстрый и без выражения. — Капитан, вы понимаете, что теперь этот выступ окончательно ваш? Ежели вы его завтра не выровняете по-своему, вас будут выравнивать по-ихнему, и делать это будут не немцы.

— Понимаю.

— Тогда работайте, капитан.

* * *

Пока ждали ответа, Загряжский не уехал.

Он мог. Приказ он отдал, бумагу вручил, и по службе ему тут было больше нечего делать. Он остался и два часа ходил по выступу — не смотрел, а именно ходил, останавливаясь у людей и спрашивая одно и то же: давно ли здесь, откуда родом, чем кормился до войны.

К концу второго часа он подошёл ко мне и сказал:

— У вас во второй роте два человека из моего уезда. Один — сын кузнеца, которого я знал мальчишкой.

— Ваше высокоблагородие…

— Я не к тому, — перебил он. — Я к тому, что двенадцатого числа, когда я тут был, я их не спрашивал.

Помолчав, он прибавил, глядя в сторону:

— Приказ я всё-таки привёз. И привезу следующий, ежели пришлют.

Загряжский уехал в третьем часу — я передал ему слова Шабанова слово в слово, и он выслушал их, не переспрашивая, — и на прощание сказал единственную вещь, которую я от него не ожидал:

— Возьмите фланг, капитан. Очень вас прошу.

И уехал, не дожидаясь ответа.

Мне подали счёт в четвёртом часу, и он был такой.

Убито двадцать девять. Ранено сорок один.

Пленных взяли четверых, и все четверо оказались из той же роты, что стояла против нас на прежней полосе.

Кожин спросил у них, откуда пришли. Ответили: перевели третьего дня, ночью, с соседнего участка.

Немец шёл за нами следом.

Из четырёх траверсов уцелели три; четвёртый разбит и завален вместе с людьми, которых откапывали час и откопали живыми.

Один из них, откопанный, встал, отряхнулся и первым делом спросил, где его лопата.

К вечеру я обошёл выступ и посмотрел на него так, как смотрят на вещь, которую придётся чинить своими руками.

Двести шагов по фронту — и полтораста в глубину. Три поперечные стенки, из-за которых нынче утром мы не потеряли его весь. И два германских бока, с которых по нему бьют вдоль.

Держать приказано.

Я сел в нише и написал два листа.

Первый лист был донесением за день. Второй — расчётом на завтрашнюю ночь; в нём не сходились три места.

Первое: две партии по сорок — это люди, которых ночью пускают в чужой ход с гранатой. Своих таких тридцать четыре. Рота нынче дралась первый раз в жизни и в ночном деле не работник. Сорок шесть человек надо просить у Сотникова, а у Сотникова, по его же слову, половина уже никуда не пойдёт.

Второе: гранат по три на человека — это на один поворот, а поворотов на германском боку, судя по тому, что мы видели, не меньше пяти.

Третье: если левый бок возьмём, его надо будет держать, а держать его будет некому, потому что все, кто способен, уйдут в дело.

Я перечитал и приписал внизу, для себя: «выхода нет, значит, будет один».

Так пишут, когда устали, и это плохая привычка, но она у меня осталась с осени.

Ко мне подошёл Сотников — он проспал два часа, впервые за неделю, потому что я его загнал спать силой, — и стал рядом.

— Слыхал про отмену. — Он потёр глаза. — Спасибо.

— Не за что. Завтра ночью пойдём на левый бок.

— Знаю. Дам вам сто человек.

— Нынче сколько осталось?

Сотников посмотрел в сторону.

— Двести восемьдесят, — сказал он. — Сто дам. Из них половину — тех, кто ходил в ночь на восьмое. Они помнят, как это.

Он помолчал и прибавил:

— Только вы им скажите сами. От меня они пойдут потому, что я велел. От вас — потому, что вы нынче отменили рассвет.

Я пошёл к ним в шестом часу.

Собрать всех разом было нельзя — кучей на этом выступе не собираются, — и я обошёл их по четвертям, вставая так, чтобы слышали.

Завтра ночью идём на левый бок. Артиллерийской подготовки не будет вовсе, и не оттого, что нам её жалко, а оттого, что она даёт немцу время. Пойдут двумя партиями, и каждый узнает своё место и своего старшего засветло. Раненых выносят те, кому это назначено, а не те, кто окажется рядом. Ежели дело не выйдет — отходим по условию, а не по свистку, и условие скажут вслух.

Спрашивали немного, и все вопросы были об одном: сколько идёт и кто остаётся.

Я отвечал числами, потому что числа успокаивают вернее обещаний.

Про то, что бок надо взять, чтобы перестали бить вдоль, я сказал в самом конце и одной фразой.

Слушали молча.

В третьей четверти кто-то спросил из темноты:

— Ваше благородие, а правду говорят, что вы завтрашний рассвет отменили?

— Отменил не я. Отменил штаб армии.

— А просил-то кто?

— Просил я, и мне дали сутки.

Тишина после этого была особого рода. Я её и добивался — не сочувствия и не благодарности, а вот этого молчания, в котором люди сами складывают два числа: что кто-то наверху способен передумать и что этот кто-то нынче стои́т перед ними.

В последней четверти стоял тот ефрейтор с подшитым сапогом.

Я его узнал и спросил фамилию.

— Наливайко, ваше благородие. Второй роты.

— Три гранаты за поворотом — твои?

— Мои. Только их четыре было. Одну я приберёг.

— Отчего?

— А на случай, — сказал Наливайко. — Оно завсегда надо, чтоб одна оставалась.