Сборный пункт мне отвели за деревней, в бывшем кирпичном сарае с провалившейся крышей и в трёх сараях поменьше, и место это было тем хорошо, что стояло на глинистом бугре и не тонуло.

Первая команда пришла утром одиннадцатого марта.

Старший унтер-офицер привёл девятерых — всех с винтовками, всех в шинелях, вычищенных, как перед смотром, — и это мне сразу не понравилось. Люди, которых берегут для дела, так не выглядят. Так выглядят люди, которых собирали не для дела, а для отправки.

— Гренадерская команда полка, — доложил унтер. — По наряду штаба фронта.

— Полную команду прислали?

— Никак нет, ваше благородие. Девятерых. Остальных не отпустили: в полку идут работы.

В полку и вправду шли работы: у них третью неделю обваливались ходы сообщения, и ротные командиры не отдали бы своих гренадеров даже под угрозой суда, а отдали тех, без кого рота сегодня обойдётся.

Третья партия пришла с офицером — единственная из четырех

— Как это — по жребию?

— По жребию, — подтвердил он. — Ротный тянул за них сам, чтобы после не говорили, что он выбирал. Я нахожу, что это честнее списка.

— Нахожу тоже. Кто тянул?

— Фельдфебель держал шапку. Ротный тянул.

Он ушёл, а я подумал, что за одну эту фразу его ротному следует пожать руку, и что человек, тянувший жребий, по крайней мере не притворялся, будто отдаёт лучших.

К полудню пришли остальные, и картина сложилась.

Из четырёх дивизий явилось сто восемнадцать человек — меньше, чем я ждал, и хуже, чем надеялся.

Михеев, будь он здесь, разложил бы их в книжке по столбцам. Михеев оставался на своей полосе, при батальоне, и разбираться пришлось самому.

Настоящих гренадер набралось чуть больше тридцати. Ещё несколько человек бывали за проволокой, но большей частью это были те же гренадеры. Остальных прислали «для числа»: недавнее маршевое пополнение, нестроевых, писаря, зачем-то фельдшера без сумки. Нашлись и люди со взысканиями в послужных.

Взвод одной из дивизий пришёл целиком, без унтера: унтера оставили в полку.

— Ваше благородие, — сказал Зотов, обойдя сараи и вернувшись ко мне, — я тут поспрошал. Ножницы не привезли.

— Совсем?

— Две пары нашлись у гренадер. Свои, из полковой мастерской: они их за собой таскают и никому не дадут.

Он перевернул соломину.

— Топоры и малые лопаты есть. А табельное — ножницы, маты проволочные, щиты — осталось в полках. Прохор ведь вам говорил.

Прохор Лыков стоял тут же и в разговор не входил, а занимался тем, что перебирал в углу принесённое имущество и складывал в две кучки: годное и негодное. Годная кучка выходила меньше.

— Говорил, — согласился я

Я велел ставить котлы, чинить крышу в большом сарае и никому не расходиться.

* * *

Отбирать людей по спискам я не стал.

В списках стояло звание, часть и отметка «гренадер» либо «разведчик», и отметки эти делались в полках людьми, которые ставили их по разным причинам, и половина причин была не та.

Я приказал вынести из сарая три чугунные болванки — обточенные заготовки от бомбомётных мин, которые нам зимой отдали в мастерской взамен негодных, — и очертить неподалёку круг в три шага поперёк.

— Задача первая. Лёжа, из-за укрытия, бросить в круг. Три раза. Кто ни разу не попал — в сторону.

Первые прошедшие попадали редко.

Это, как ни странно, было немного и немало сразу: чугунная болванка плохо лежала в руке, в глине было неудобно, а бросать из положения лёжа их никто толком не учил — на смотрах бросают стоя, потому что стоя красивее и дальше.

— Вторая задача. Ножницы.

Гренадерские ножницы я передал первому в очереди, а на двух кольях натянул несколько ниток колючей проволоки, снятой у сапёров, и накинул поверх мешок, чтобы работать пришлось вслепую, на ощупь и в рукавицах.

— Резать, чтобы не звенело. Считаю до тридцати.

Тут пошло веселее.

Многие из тех, кто попадал болванкой в круг, не сумели взять проволоку так, чтобы обрезанный конец не отскочил и не задел соседнюю нитку. Звенит она тихо, но ночью этот звон слышно издалека, и я это знал не из наставления.

— Третья задача. По доске с ношей. Молча.

Доску, шириной в ладонь, положили на две колоды над канавой с водой. Ноша — ящик патронов на двоих. Не удержался — упал в воду по колено, и после этого весь день ходил мокрый, потому что переодеться было не во что.

Первым на доску вышел Степан Курочкин. На середине доска качнулась; он удержал ящик и, сойдя, рассмеялся без звука — одним ртом. Я поставил ему галку.

Тут отсеялись не те, кто падал, а те, кто, падая, ругался.

— Занятно вы отбираете, ваше благородие, — сказал мне унтер-офицер той команды, что пришла первой. — По-моему, вы половину годных отставите.

— Я отставлю тех, кто шумит. А годных мне из шумных не сделать за четыре ночи.

— Оно, конечно, — согласился он. — Только в темноте всякий шумит.

— Всякий. Один после первого раза перестаёт, другой — после десятого. Мне нужны те, кому одного раза довольно.

К вечеру у меня осталось восемьдесят два человека.

Часть отставленных я оставил при пункте на работы и в подноску. Человек, не годный ползать по проволоке, отлично годен таскать ящики, и незачем отсылать его обратно с бумагой «не признан годным».

Среди отобранных был Бурцев: взыскание за декабрьскую отлучку, три попадания из трёх, чисто взятая проволока и ни одного лишнего движения на доске. Нынче он, по собственным словам, был трезвый.

Ковтун, старший унтер-офицер из четвёртой партии, задачи прошёл спокойно и без блеска, а после подошёл сам и стал рядом, дожидаясь, покуда я освобожусь.

— Ваше благородие. Дозвольте спросить, чем работать будем.

— Гранатой и лопатой.

— Это я слышал. Я про землю спрашиваю. Ежели придётся вести ход, у вас сапёры свои?

— Сапёров дадут на дело. А ты откуда про ход?

— Я шахтёр, — сказал он. — Юзовский. Восемь лет в забое, из них три на креплении.

Ковтун говорил про уголь и крепи как про свойства земли. Он умел то, чего не умел никто из отобранных, включая меня, и попал ко мне по недосмотру.

Я записал против его фамилии не «гренадер», а «шахтёр, крепление».

Так у меня в книжке появился второй столбец, которого я не задумывал: против фамилии — не то, кем человек числится, а то, что он умеет руками.

К вечеру второй столбец заполнился: я спрашивал, чем человек кормился до войны.

Кузнец. Плотник. Печник. Двое рыбаков с Ильменя — эти, как выяснилось, умеют идти по воде так, что не хлюпает. Слесарь с механического завода. Пастух. Ещё один шахтёр, донецкий, но подземного стажа год. Приказчик из мануфактурной лавки — этот записан был в гренадеры и болванку клал в круг лучше всех, а на вопрос ответил виновато, будто торговля срамное дело.

Против одной фамилии я записал: «ходил с обозом, знает лошадь ночью». Против другой: «звонарь».

Звонарь мне пригодился в ту же ночь: он единственный из восьмидесяти двух сумел на слух отличить, с какой стороны в темноте щёлкнули ножницы, и не ошибся ни разу из шести.

К закату на пункт пришёл поручик Туров, пешком, в грязи по бедро, ведя в поводу чужую лошадь, которую, по его словам, ему дали в обозе «до поворота» и не дали дальше.

— Полк не отпустил, — доложил он. — Я отпросился на четыре дня по своей надобности.

— А после четырёх?

— После четырёх меня, вероятно, будут искать.

— Будут, — согласился я. — Идите к костру, вы мокрый.

* * *

Учить начали в темноте. Нарочно.

Поле за сараями шло под уклон и стояло в воде на палец. Лучшего места поблизости не нашлось. Людей я разбил на четвёрки, четвёрки свёл в партии; несколько отдал Лыкову для подноски. Старшими поставил гренадер. Офицеров, включая Турова с Белецким, не поставил никем.

Первым учил Зотов.

— Граната идёт на счёт, — сказал он. — Раз — взял, кольцо меж пальцами. Два — чеку выдвинул. Три — бросил, кольцо оставил в руке. Не спеша. Кто спешит, тот кидает с чекой, а после стои́т и глядит.

— А если он мне в лицо?

— Ляжешь, — сказал Зотов. — Ляжешь и не станешь глядеть, куда он полетел. Кто глядит, тот получает своё же в спину.

Он показал. Показал ещё раз, медленно. Потом велел бросать по счёту вслух, всей четвёркой разом.

Над полем пошло: раз-два-три. Раз-два-три. И глухие шлепки в глину.

Лыков в стороне занимался с двумя четвёрками. У него шли те, кому тащить и подавать. Он не объяснял. Давал ящик, ставил в очередь и молча отбирал ящик, если человек брал его не той рукой.

Потом взялись за маты.

Матов у нас не было. Были две драные шинели, три доски и старая дверь, снятая с сарая. Ковтун промерил дверь шагами: через три нитки такая ляжет, через четыре — нет, коротка. Дверь споро нарастили одной из досок и вынесли в поле.

Проход четвёркой шёл так. Первый ползёт с ножницами. Второй тянет доску. Третий несёт ящик. Четвёртый лежит сзади и слушает.

С первого раза не вышло ни у кого.

Доска цеплялась. Ножницы звенели. Третий обгонял второго и наступал ему на руку. Четвёртый вставал на колени, чтобы лучше слышать, и тем показывал себя всему полю.

— Ещё раз, — говорил Зотов.

К третьему часу вышло только у двух четвёрок — обеими командовали гренадеры, ходившие зимой в поиск.

— Пойдут первыми.

Я отметил обе четвёрки крестом.

— Пойдут, — согласился Зотов. — А прочие пойдут за ними и всё испортят.

— Тогда учи прочих.

Далеко за полночь я собрал старших партий у костра и добавил два правила. Оба не мои: оба выучены в отступлении, дорого.

Первое. В каждой четвёрке назначается запасной старший. Не помощник — запасной. Он не командует, покуда старший цел, и принимает без приказа, когда старший упал.

— А ежели и он упадёт? — спросил гренадер из первой команды.

— Тогда третий. Назовите его вслух при всех. Сейчас.

Их называли, и это заняло четверть часа, и четверть часа эта была потрачена лучше, чем вся ночь.

Второе. Задача даётся не приказом на бросок, а условием.

— Не «идти по свистку», а «идти, когда справа перестанет бить машина». Не «отходить по сигналу», а «отходить, если через полчаса не подадут ящик». Условие человек помнит, когда меня рядом нет и свистка не слышно.

Туров записал оба правила в книжку. Записал не сразу — сперва подумал.

— Господин капитан, а в наставлении этого нет.

— В наставлении этого нет, — согласился я.

Через час к Зотову подошёл Туров.

Он снял правую перчатку, подержал её в кулаке и сказал вежливо, ровно тем голосом, каким говорят, когда решили не ссориться:

— Игнат Матвеич. Я не спорю с вашей наукой. Но вы велите господам офицерам бросать по счёту вслух вместе с людьми, а это, простите, срамно. Я поручик и в полку учу сам.

Зотов вынул соломину.

— Ваше благородие, бросьте разок по-своему.

Туров бросил — быстро, красиво, из-за плеча, как бросают на смотру. Болванка ушла в темноту и шлёпнулась шагах в тридцати.

— Хорошо, — сказал Зотов. — А теперь так же, только лёжа, в воде, из-за бруствера в две ладони, и чтоб рука не поднялась выше бруствера.

Туров лёг.

Ему пришлось лечь в ту самую воду, которая стояла на палец, и бросать снизу, коротким движением от локтя, и первая болванка ушла в бруствер и свалилась ему под ноги. Он полежал секунду, глядя на неё.

Зотов подождал.

— Считайте.

— Раз, — сказал Туров. — Два. Три.

Вторая ушла в круг.

Он поднялся, мокрый спереди целиком, отряхнул руки о полы шинели и надел перчатку обратно, и после этого до самого роспуска бросал вместе со своей четвёркой и считал вслух, как все…

Учить я велел до половины третьего.

К этому часу люди перестали бросать красиво, начали бросать одинаково, и это было всё, чего я хотел от первой ночи. Четвёрки я держал одни и те же нарочно, чтобы человек привыкал не к приёму, а к троим соседям и знал их по голосу в темноте.

— Игнат Матвеич. Сколько таких ночей нужно?

— Десять, — сказал Зотов. — Ежели по-хорошему.

— У нас четыре.

— Тогда четыре и выйдет. Не десять.

* * *

Аэроплан пришёл в начале десятого. С востока, из-за спины. Потому и услышали поздно.

Шёл он невысоко, тысячи на полторы шагов. Прошёл над деревней. Отвернул. Вернулся другим галсом и пошёл вдоль дороги, разглядывая её. По нему били из винтовок, без толку. Он ушёл на запад не торопясь, и в этой неторопливости было оскорбительное.

Я приказал разойтись от сараев и не собираться кучей.

Приказание опоздало. Виноват в этом не аэроплан.

Кухни стояли на открытом месте за большим сараем. Их поставили там, где удобно возить воду. В девять часов у котлов собрались человек шестьдесят с котелками; над ними столбом стоял дым.

Первый снаряд лёг перелётом, за сараем, в кустах.

Второй — недолётом, в канаву. Вода поднялась чёрным столбом вместе с глиной.

Третий пришёл в очередь у кухни.

Дальше пошло то, что всегда идёт. Гарь. Звон в ушах. Крик длинной ровной нотой. Топот в разные стороны. За сараем билась лошадь. Кто-то бежал ко мне и что-то докладывал, и я не разобрал ни слова.

Батарея работала минут семь. Обыкновенная лёгкая батарея, стрелявшая по указанной точке.

Своё мы собрали через час.

Убиты двое. Отмеченный мной, Степан Курочкин и рядовой Пасечник — из тех двадцати, что оставлены на работах.

Ранены четверо, тяжело двое. Бурцев получил осколок в предплечье и остался в строю: кость не задета, перевязал себя сам, молча и аккуратно.

Курочкин лежал у котла. Котелок был полон.

Я постоял ровно столько, чтобы запомнить фамилию правильно. После пошёл смотреть, откуда виден дым.

Виден он был отовсюду.

С бугра, которому я так радовался — не тонет! — дым от двух кухонь поднимался прямо. Всякий наблюдатель, прошедший над нами хоть раз, отметил бы точку на карте и подписал: скопление.

— Ваше благородие, кухни перенесть в лощину? — спросил Зотов.

— Перенести. Топить затемно и до рассвета. Днём — холодное.

— Люди, ваше благородие, поворчат.

— Пусть ворчат.

Я велел собрать всех. Говорил я коротко.

— Двое убиты не в бою. Убиты потому, что стояли кучей и топили кухню днём на бугре. Отныне: у котлов больше десяти не собираться. Движение — четвёрками, держать разрыв. На открытом месте не строиться вовсе. Кто соберёт кучу — ответит передо мной. Немец спросит вернее, но позже.

Ночью их лица я бы не разглядел. Тут разглядел.

Молчали они не в осуждение и не в сочувствие. Так молчат, когда начальник сказал вслух то, что уже поняли сами.

— Довольно. Разойтись по четвёркам.

Их развели.

Лыков подошёл ко мне перед сумерками. В руках он держал мешок, а в мешке лежало шесть ножниц для резки проволоки — тяжёлых, сапёрных, с длинной рукоятью, две совсем новые.

— Откуда это у тебя?

— Из парка, — сказал он.

— Это из какого парка?

— Из соседского.

Он поставил мешок к моим ногам и добавил, глядя в сторону:

— Расписку дал. Фамилию написал свою, часть — вашу. Ежели спросят, спросят с меня.

Спросить надлежало бы теперь же. Я взял одни ножницы, попробовал ход, вернул в мешок и велел раздать по четвёркам — по одним на партию, четвёртые в запас.

— Прохор Иваныч.

— Слушаю.

— Кость у нас теперь есть, а мяса нет. Ножницы не режут проволоку сами.

— Так режут-то люди, — согласился он. — А люди у нас со вчерашнего.

К вечеру список пришлось переписать. После потерь к выходу оставалось семьдесят девять. Я вернул в строй одного из рабочих — того, кто прошёл первые две задачи и свалился с доски, но не выругался. Так людей снова стало восемьдесят.

Во втором столбце против фамилий стояли ремёсла. Против фамилии Курочкина не стояло ничего: я не успел его спросить.

До срока оставалось три дня. За них мне следовало вывести на германскую проволоку и вернуть обратно восемьдесят человек, половина которых видела гранату только на смотру.

Я достал книжку и перечитал два столбца шагов, списанных в феврале с дёгтевской таблички. Шаги были ровные и убедительные. Убедительность бумаги в темноте не стои́т ничего.

— Игнат Матвеич. Ночью пойдём смотреть сами.

— Оно бы и не мешало, — отозвался Зотов от костра. — А то всё по бумажке ходим.