Проход нашёл Шадрин, и нашёл он его не там, где я искал два дня.

Германец заделал те сорок шагов, ради которых мы выбрали участок: три ряда новых рогаток стояли теперь ровно там, куда я целился.

Левее шла старая сеть, поставленная, судя по всему, ещё осенью. Её не трогали: место там было неудобное, подход лежал по низине, а с германской стороны за неё не заглянешь, не выйдя самому.

Шадрин пролежал у этой сети ночь и полдня и вернулся с одним:

— Кол сидит худо. Земля сухая, а ставили по мокрому, и его повело. Который вправо повело — тот и вовсе на честном слове.

— Резать сколько?

— Резать почти не надо. Валить надо. Ножницами четыре нитки, а прочее руками.

Я велел показать это Ковтуну. Он сходил ночью сам и подтвердил: если тянуть кол на себя враскачку, он выйдет вместе с комом и уронит всю секцию.

Так и вышло, что мы пошли не в дыру, которую он оставил, а в ту, которой он сам давно не видел.

В этот день германец не стрелял по ложному ходу вовсе, а по настоящему положил несколько снарядов — меньше, чем накануне, и точнее. Он больше не искал. Он проверял, стоит ли найденное.

Корнев посмотрел на воронки и сказал, что стоит.

— Стойки повело у двух рам, — прибавил Корнев. — Ковтун поменяет. Земля вам эту ночь простит.

Днём седьмого числа я обошёл обе партии и посмотрел, что у кого в руках.

Обычный обход занимает недолго: старший показывает, ты смотришь и идёшь дальше. В этот раз я смотрел не только, что у человека в руках, но и за что он поставлен.

За полтора года я привык обходить строй и видеть людей, которых надо привести обратно. Тут я впервые видел людей, поставленных ещё и за проверку числа. Гренадер в правом колене должен был показать, за сколько минут это колено берётся; подносчик — доходит ли ящик.

Я не сказал об этом ни одному из них. Сказать это вслух означало бы либо соврать, либо сделать хуже.

Сорока принял подноску и построил людей во дворе. Я слышал, как он говорил:

— Ящик держи не на пузе, а на боку. Ляжешь — он тебя не придавит, и вставать легче. И не гуртуйся на обратном, я вам это, братцы, четвёртую ночь пою.

Ему ответили, что поют другое.

— Другое вам после споют, — сказал Сорока. — Ежели допоёте.

Гранаты я считал вслух и при всех, потому что хотел, чтобы этот счёт слышали старшие партий.

Восемь гранат на человека — на девять минут боя.

Подноска: двенадцать человек, по ящику на каждого.

Время я брал с учебного городка: другого места, где его можно было измерить, у меня не было.

На городке подносчик доходил до головы за две минуты с четвертью. Здесь путь был длиннее и шёл по открытому месту.

На первую ходку я положил шесть минут, на вторую — двенадцать.

— Гранат у партии на девять минут, — сказал я Турову и Белецкому. — Первая подноска придёт на шестой. После девятой останутся три минуты с пустыми руками.

Белецкий занёс это в книжку и прочёл вслух, как читал всё.

Туров не записал ничего и спросил про другое:

— Справа что?

Справа, за лощиной, стоял второй германский передовой узел.

Я знал его по снимку и промеру и видел, как он бьёт вдоль лощины: именно оттуда накрыли нашу подноску шестого числа.

— Зотов возьмёт его на себя. Обе машины — по вспышкам.

И это было всё, что я об этом подумал.

На учебном городке подносчик шёл по ровному месту, и никто не заставлял его ложиться под огнём.

В шестом часу пришла короткая бумага Арсеньева: назначенное подтверждалось, а о результате надлежало донести числами, не общими выражениями.

То, что число не написали, было единственной любезностью за всю подготовку.

Возврат назначили по двум красным ракетам с плацдарма; если ракет не станет — по трём длинным очередям Зотова. Оба условия повторили старшие партий и названные замены.

Заменой за себя я назвал Турова.

Он выслушал это, глядя мимо меня, и сказал:

— Слушаю.

Подводы для раненых стояли в лощине, за поворотом, втрое ближе, чем я приказал. Кто их переставил, мне не доложили. Хозяйственной частью ведал Еремеев.

Сам я оставался на плацдарме.

Начальник команды в ход не идёт: там от него пользы не больше, чем от одного гренадера, а с плацдарма он видит обе партии, подноску, фланги и условия возврата.

Год назад я бы этого не выдержал. Нынче я знал, чего мне это будет стоить, и всё равно остался, и это тоже было частью проверки, хотя в бумаге такого пункта не значилось.

Вышли после полуночи.

До проволоки дошли без тревоги.

Четыре нитки ножницами. Дальше руками.

Ковтун качнул первый кол. Кол вышел с комом.

Секция легла целиком.

Ни звука. Земля сухая, а рогатки на сухом падают мягко.

Часового сняли на входе в ход. Он сидел.

Дальше пошло быстрее расчёта.

Первым в ход спустился не офицер. Первым спустился Тарабрин.

Так было положено: старший идёт вторым.

Партия Турова взяла левое колено. Партия Белецкого правое.

Подавали только два слова: «пошёл» и «садится».

Я слышал их с плацдарма. Сто шагов — это близко.

Слышно было лопату по дереву. Слышно было, как оседает мешок.

Гранату в поворот. Шаг. Гранату.

В убежище кинули две. Оттуда вышли сами.

Одиннадцать человек. Руки за голову.

Один был без сапог. Спал.

Их вывели наверх и положили лицом в землю.

Пулемёт стоял в нише, в правом колене. При нём двое.

Расчёт взяли. Машину — нет.

Она была тяжела и стояла на салазках.

Лыков лёг под неё и вынул из ниши один.

Ленты нашли тут же. Две.

Узел был наш на шестой минуте вместо расчётных одиннадцати.

И тут впервые без моего приказа исполнили третий пункт.

Не после боя. Сразу.

Дёгтев со своими развернули германский бруствер наоборот. Мешки с их же бруствера — на нашу сторону. Доски из их же убежища — под ноги.

Трофейный пулемёт поставили на их бруствер, стволом в их тыл.

Зотов не пошёл сам. Зотов остался на плацдарме при своих машинах, как было приказано.

Правый расчёт вёл Лыков.

Ход перегородили в двух местах: у входа и за поворотом в правом колене.

Мешки брали германские. Свои не потащишь.

Считал Дёгтев. Он считал всё.

Вторую перегородку ставил Белецкий — высоко, по грудь.

За такой перегородкой удобно кидать.

Из-за такой перегородки удобно кидать и в тебя.

Через четыре минуты узел стоял обороной в обратную сторону.

Тут и пришёл ответ.

Первая подноска вышла на шестой минуте, как и было положено.

Двенадцать человек, по ящику на каждого, шли цепью с разрывами.

Через минуту ударил правый узел.

Он бил вдоль лощины, по открытому месту между нашей траншеей и проволокой — по той самой последней сотне шагов.

Подноска легла.

Зотов ответил через сорок секунд. Он бил по вспышкам, и вспышки замолчали.

Для человека, лежащего на открытом месте с тяжёлым ящиком на боку, сорок секунд — долго.

Подноска поднялась и пошла.

На девятой он ударил снова, с другого места.

Машину они переставили, и переставили быстро — то самое, за что я всю войну уважал их больше, чем хотел бы. Зотов бил по прежним вспышкам ещё полминуты, прежде чем понял.

Подноска легла второй раз.

Тут её и накрыло. Не машиной — своими же гранатами: у одного разбило ящик, ящик лежал на боку, и от него занялось.

Четверо из двенадцати не встали вовсе.

У Белецкого гранаты кончились на восьмой минуте. У Турова — минутой позже.

Германский ответ пришёл на девятой же, и пришёл он не поверху, а по своему же ходу сообщения — тому самому, свежему, кусками вразбивку, который они копали за второй линией и который я считал недокопанным.

Он был докопан.

Они шли по нему, как по коридору, и им не надо было идти двести саженей открытого места, и всё моё донесение третьей строкой в эту минуту стало бумагой.

Их было около роты.

Первых мы положили. Вторые перелезли через первых.

В конце короткого коридора стоял их ротный склад, и гранат у них было столько, сколько они успевали подносить.

Я это знал — и всё равно считал только свои восемь на человека.

Они били гранатами из-за перегородки, которую мы сами поставили четыре минуты назад.

Наши перегородки работали в обе стороны.

Партия Белецкого держала правое колено бебутами, лопатами и тем, что успевали подобрать. Германские гранаты они кидали обратно — те, что не рвались сразу.

Три минуты.

С восьмой по одиннадцатую.

Ровно те три минуты, которых я всю войну не давал германцу.

Донесения с этих трёх минут у меня нет и не будет.

Наблюдатель мой сидел на плацдарме и видел вспышки. Телефонист держал провод до второго колена, и провод перебило на десятой.

Всё, что я знал в эти три минуты, я знал по звуку.

По звуку было слышно, что в правом колене перестали кидать.

Гранатный разрыв в ходу — звук глухой и короткий, и его ни с чем не спутаешь. Их разрывы шли. Наших не было.

Я стоял в ста шагах и слушал, как в правом колене нечем отвечать.

Идти туда я не пошёл.

Первая ходка дошла на одиннадцатой.

Дошли четверо из двенадцати. Девяносто шесть гранат вместо двухсот восьмидесяти восьми.

Из этих девяноста шести в правое колено попало сорок.

Дальше было двадцать минут, и в эти двадцать минут узел удержали.

Удержали на сорока гранатах, на трофейном пулемёте, который Лыков успел развернуть, и на том, что перегородки стояли крепко.

Вторая ходка не пришла вовсе.

Двадцать минут эти шли так, как идёт всякое удержание: коротко, скучно и почти без событий, которые можно записать. Германцы подходили к перегородкам трижды, трижды их отбивали, и всякий раз отбивали не храбростью, а тем, что перегородка стояла на своём месте и что за ней лежал человек с гранатой, а не без неё.

Трофейный пулемёт Лыков поставил так, что он бил вдоль их же хода, и это дало ещё три минуты, и эти три минуты были последними, которые у нас были.

Отход прикрывали двое. Тарабрин и один из новых.

Оба вышли.

Раненых тянули по нижнему колену волокушами из плащ-палаток — приёмом, взятым у чужой команды на показе.

Носилки в это колено не входили. Волокуша вошла.

Все семеро тяжёлых дошли живыми до подвод. Подводы стояли в двухстах шагах.

Кто переставил подводы ближе, я так и не спросил.

Я дал две красные ракеты.

Турова к тому времени давно не было видно.

Он вышел сам, по первому условию, и вывел двадцать три человека через нижнее колено: верхнее уже держали германцы.

Про нижнее колено в плане не стояло ничего. Его промерил Дёгтев третьего числа, между делом, потому что мерил всё, что попадалось, и запись эта лежала в правом столбце его листа без всякой надобности.

Туров эту запись помнил.

Он вывел людей по строке, которую никто не заказывал.

Белецкого он вынес на себе.

Белецкий был убит на десятой минуте, за минуту до того, как пришли гранаты.

Он стоял у перегородки третьим и держал поворот. Убило его германской гранатой, брошенной из-за угла, и убило сразу.

В левой руке у него был бебут. В правой — сапёрная лопата.

Книжка в коленкоре лежала в нагрудном кармане, и в ней последней записью стояло: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».

Это были мои слова.

Книжку мне отдал Туров, при всех, у подвод, и отдал он её так, как отдают вещь по описи: молча и в руки.

Он не проронил ни звука ни тогда, ни после, и ничем другим он не сказал бы больше.

Мне подали счёт в шестом часу утра, и подавал его Михеев, и подавал он его дольше обыкновенного, потому что читал по двум листам сразу.

Убито двадцать два человека: двенадцать в партии Белецкого, четверо у Турова, четверо подносчиков и двое сапёров. Ранено девятнадцать, семеро тяжело. Из офицеров убит один — подпоручик Андрей Леонидович Белецкий, один из семерых, доучившихся у меня с февраля.

Взято: германский передовой узел, один пулемёт и одиннадцать пленных; до нашей траншеи дошли девять.

Пленных допрашивали при мне. Допрос дал то, чего не было ни в снимках, ни в промерах: ход сообщения за второй линией германцы кончили третьего числа — в ту самую ночь, когда мы поставили первые туры и решили, что успеваем.

Пять ночей я считал, что иду быстрее его. Пять ночей он шёл быстрее меня и кончил на четыре дня раньше.

Оставлено: тот же узел, к четырём часам утра, по условию и в срок, как и было приказано.

В команде осталось сто восемьдесят три человека из двухсот пятидесяти по расписанию.

Я сидел с этими листами до света и не мог отделаться от одного: всё проверенное этой ночью сработало, как я считал, и даже лучше. Проход открылся быстрее. Узел взяли на шестой минуте вместо одиннадцатой. Третий пункт исполнили без моего приказа, и захваченное через четыре минуты уже стояло обороной. Замена приняла партию. Условие возврата вывело людей.

Не сработали две вещи: время подноски, взятое с городка, и знание о германском ходе, устаревшее за пять ночей.

Шесть минут против двух с четвертью казались мне честным запасом. Но на городке подносчик шёл, а здесь дважды ложился под огнём соседнего узла — того самого, который стоял во всех моих бумагах.

Ошибки были две, и обе мои: одна арифметическая, другая — в том, что старое знание я принял за нынешнее. Отделить, какая из них стоила правого колена и Белецкого, было нельзя. Перед выходом он записал мои слова в книжку и прочёл их вслух.

Туров доложил в четвёртом часу, стоя, и доложил по форме, и в докладе его не прозвучало ни слова про то, чего я не спрашивал.

Я спросил только про одно — про то, чего в докладе быть не могло:

— Он знал, что подноска не дошла?

Туров подумал.

— Знал. Он в десятую минуту послал ко мне человека спросить, где ящик.

— Что человек передал?

— Что ящика нет. Он на это ответил, что тогда пусть идут по одной, а не по две, и стал считать вслух, чтобы люди кидали через раз.

Больше я не спрашивал.

Исправление я продиктовал Михееву в семь утра, покуда не рассвело окончательно и покуда счёт ещё лежал на столе.

Первое: подноска идёт двумя цепями с разных направлений; одну из них ведут по отдельной канавке — той самой, которую мы отрыли после гибели восьми порожних подносчиков.

Второе: носимый запас на человека увеличивается с восьми гранат до двенадцати, и увеличивается за счёт того, что каждый второй в партии не берёт с собой ничего сверх лопаты.

Третье: ящик в двадцать четыре разбивается на две по двенадцати, и подносчик несёт половину, а не целый ящик, и потому ложится и встаёт быстрее.

Четвёртое, и его я продиктовал последним: всякое время, считанное на учебном городке, множить на два, покуда не сосчитано на местности, где по этому месту бьют.

Михеев записал все четыре, послюнявил карандаш и спросил, куда это заносить.

— В порядок прохождения. Шестым, седьмым, восьмым и девятым пунктом.

Хоронили в тот же день, за лощиной, у крайних хат. Убитых положили в общей могиле, Белецкого — отдельно: офицера кладут отдельно.

Из полка не прислали никого — до них было двести вёрст и три дня, а земля в мае держит недолго.

Ерошка правил подводой, на которой их привезли. С кладбища он уехал первым и ни на кого не поглядел.

Утверждение пришло на другой день, девятого, с посыльным, и лежало оно в одном пакете с ответом на моё донесение о выборе участка.

Приказом по фронту особая команда утверждалась в существующем составе, а её начальником — я, капитан Северцев.

Ниже, отдельной строкой, стояло: результат опытной работы минувшей ночи признать удовлетворительным, исправления по расходу и подноске донести особо.

Бумага была короткая, чистая и совершенно справедливая.

Я прочёл её стоя, у стола, при Михееве и Дёгтеве, и почувствовал только одно: счёт сошёлся. Сорок один человек за четыре пункта, и в этом счёте нет ни ошибки, ни несправедливости, и предъявить его некому.

Донесение об исправлениях я написал без общих выражений и без слова о храбрости: она этой ночью была у всех и ничего собою не закрывала. В донесении стояли четыре пункта, при каждом — число и минута, на которой оно сломалось. Отдельно я указал, что время подноски было взято с учебного городка, где вдоль открытого места не бьёт никто, и что такую поправку надо внести по всему фронту.

Ещё одной строкой я поставил: всякую непроверенную работу противника считать готовой; назвать её неконченой можно только по наблюдению предшествующей ночи.

Обе строки я перечитал и не вычеркнул, хотя из них выходило ровно то, что из них выходило.

Арсеньев приписал внизу своей рукой, чернильным карандашом, две строки, и обе были по существу.

Первая: «Второй час не проверен. Вы вышли на сороковой минуте».

Вторая: «До готовности фронта двое суток. До дела — сколько дадут».

Я сложил бумагу и убрал её к промеру.

Потом я сосчитал не потери, а тех, кто знал четыре новых пункта.

Знали четверо. Я, Михеев, Дёгтев и Туров.

Пятый знал их лучше всех и лежал в отдельной могиле. Он знал, что между партией и пустыми руками бывает не три минуты, а сколько придётся.

Остальные знали прежние пункты — той наукой, за которую заплатили ногой Гнездилова, а теперь правым коленом германского узла.

Четыре новых пункта надо было вбить в людей, а на это оставалось две недели.

Вбивают ногами и руками, ночами и повторением, и на всякий пункт нужно столько ночей, сколько нужно, а не столько, сколько осталось.

За две недели я в жизни своей не вбил в людей ни одного пункта.