Рано утром, ещё до зари, Виктора разбудила рация:

– Увар, подъем! – раздался приказ Хрунова.

Виктор вскочил отдохнувший, бодро откликнулся взводному и крикнул:

– Подъем!

Первым подошел к умывальнику, ополоснул лицо и стал быстро и уверенно одеваться.

Через десять минут отделение Виктора на броне в середине колонны катило по асфальту в сторону села Снагость, до которого было чуть больше десяти километров. Минут пятнадцать езды. Дождь к утру перестал, но было сыро, слякотно. Из-под колес быстро идущего бронетранспортера впереди летели мелкие брызги, водяная пыль. Виктор, сидевший в первом ряду на броне, отворачивался, укрывал лицо воротником куртки. Мчались по мокрой дороге и лужам недолго. С ходу влетели в село, которое оказалось большим. Улиц десять, не меньше. Враг занял его совсем недавно, окопаться не успел, готовился утром идти на Коренево, считая, что защищать районный центр некому. Российские войска разбиты, нет ни одной боеспособной части.

Бой был короткий. Колонна бронетранспортеров мигом проскочила к центру села, бойцы слетели с брони и началась пальба, взрывы гранат. Отделению Виктора выпала по приказу зачистка улицы с диковинным названием Калоша. Она была самой дальней, тянулась вдоль реки Снагость.

Нацисты не ожидали появления батальона, выскакивали из домов и падали под пулями. Ещё не рассвело, а бой был уже закончен. Потерь не было. Только несколько легко раненных из всей роты. В отделении Виктора никто не пострадал. Когда стало нехотя рассветать, небо было покрыто низкими серыми тучами, в селе затихло, а из деревни Апанасовки, расположенной дальше к границе километрах в двух от Снагости, доносились автоматные очереди, взрывы гранат. Туда на трех бэтээрах проскочила вторая рота.

– Я – Увар! – доложил Хрунову по рации Виктор. – Калоша наша! Двухсотых-трехсотых нет.

– Молодец, Увар! Как рассветет, начинайте зачистку. И осторожней. Нацики могли попрятаться в погребах.

– Калоша вдоль реки идет, – ответил спокойно Виктор. – На берегу кусты. Легко удрать в темноте. Кое-кого мы положили, но уверен, большинство ушло.

– Будьте осторожней! – повторил Хрунов.

Дом за домом неспешно осматривали бойцы отделения Виктора, подстраховывая друг друга. Ни нациков, ни хозяев не было. В третий от края дом первым вошел Николай, держа автомат наготове. Виктор его подстраховывал.

– Увар, сюда! – донесся крик Николая.

Виктор бросился к нему, приготовившись стрелять. Но в доме было тихо. Николай неподвижно и тупо стоял в двери в спальню и глядел внутрь, опустив автомат. Виктор торопливо подошел к нему и с беспокойством заглянул в комнату. Там на широкой кровати в луже крови, раскинув ноги лежала совершенно обнаженная юная девушка с перерезанным горлом и выколотыми глазами. Кровь на простыне не успела высохнуть. Видимо, насилие было совершено этой ночью. «Не успели мы, не успели!» – горько мелькнуло в голове Виктора.

В этом же доме в подвале, ход в него вел из кухни, крышка была откинута, они обнаружили семь трупов: четыре седых старухи и три старика. Почти все они были посечены осколками гранаты, а двое – старуха и ещё крепкий старик – зарезаны ножом. Видимо, нацисты согнали оставшихся на улице стариков, не пожелавших эвакуироваться, в подвал и бросили туда гранату. Потом спустились, чтоб проверить все ли мертвы, обнаружили в живых старика со старухой и прирезали их ножами. У старика была порезана рука и выколоты глаза. Видимо, он защищался, пытался закрыться рукой. Девушка, должно быть, тоже была с ними. Ее увели с собой и издевались полночи, а потом зарезали.

– Эх, – яростно скрипнул зубами Николай. – Попался бы хоть один сейчас в плен, я бы его руками разорвал!

Виктор, онемев, молчал. Он чувствовал то же самое. Звери, звери! Они не достойны жизни!

Апанасовка тоже была освобождена.

Ночевать остались в Снагости. Виктора и Николая весь день и вечером не покидало тягостное состояние, не выходили из памяти невинные девушка и старики, казненные нацистами. Они рассказали своим бойцам о жуткой находке и вечером разговорились о зверствах на войне, о маньяках, которые отрезали уши у убитых ими и собирали их, нанизывая на нитку, как бусы, о насильниках. В просторном доме вместе с их отделением ночевал взводный лейтенант Хрунов.

– Мы тоже можем быть жестокими, – заговорил он, – но наша жестокость только на поле боя. Побежденный враг перестает восприниматься нами как враг. Поэтому мы его никогда не добиваем. Да, бывает, мы за это расплачиваемся. Но ничего не можем с собой поделать – таковы уж мы. Отыгрываться на поверженном враге – это не наше. Это – не по-русски. У нас не принято измываться над пленными. Если для большинства других европейских народов и для всех азиатских это норма, то для нас – признак днища.

– Знаете, в чем уникальная черта русских на войне? – спросил печально Николай.

– Храбрость! – подхватил Рэмбо.

– Нет, не храбрость! – ответил Николай. – Да, мы храбры. Даже невероятно храбры! Но есть народы на поле боя не менее храбрые, чем мы. Взять тех же японцев, их, кстати, называют «азиатскими русскими». Наша уникальность в другом. Мы сентиментальны. Да, именно так! Причем, если у сентиментальных в жизни испанцев это качество во время войны уходит, то у нас, наоборот, во время войны это качество даже усиливается.

– Ну да, ну да, – поддержал Хрунов. – А еще у нас не принято растаптывать побежденные народы. Император Александр I запретил сжигать Париж, как ему предлагали англичане – он даже не допустил взорвать мост, названный в честь одной из побед Наполеона над нами. И это после того, как французы в Москве устроили конюшню в храме, где лежит прах наших царей.

– Командование советской армии приказывало расстреливать наших солдат за насилие и грабеж в гитлеровской Германии, – напомнил Николай. – И солдаты относились к этому с пониманием. Хотя они видели, что творили на нашей земле гитлеровцы, видели концлагеря, знали, что стало с их близкими, которых захватили немцы. Даже после этого русский солдат остался русским.

– Но поверженный враг, которого мы не добили, – усмехнулся Рэмбо, – оклемавшись, снова прыгает на нас!

– Да, да, он это делает периодически, – вступил в разговор Виктор. – Но мы никогда не станем другими. Война – это убийство. И каждый наш враг знает: лучше всех на планете мы умеем воевать. Но мы убийствами не упиваемся. Для нас это не радость, а тяжкая ноша. Да, мы умеем ненавидеть своих врагов и умеем их наказывать. Но мы никогда не позволим себе опуститься до их уровня. Просто потому, что мы – русские.

– И с нами Бог! – заключил Хрунов.