В приемной Национального центра управления обороной в Москве собирались бойцы, которых должен был наградить министр обороны. Все были в парадных мундирах. Здесь же с волнением прижимались к стене лейтенант Хрунов в своем новеньком офицерском мундире, который он надел в первый раз, сержант Виктор Кирюшин и рядовой Николай Черкашин. Они молча ждали, поглядывали на закрытую дверь кабинета, куда их должны были пригласить.

Дверь в приемную постоянно открывалась, входили новые бойцы. Виктор с интересом рассматривал их. Впервые он был в такой обстановке. У большинства офицеров на груди поблескивало по несколько орденов и медалей. Дверь в очередной раз открылась, и Виктор не поверил своим глазам, замер, увидев Павла Мельникова в мундире летчика с погонами капитана.

Ошеломленный Виктор толкнул Николая и прошептал.

– Пашка!

Оба они спешно, на радостях двинулись сквозь толпу бойцов к Мельникову, который смущенно оглядывался возле двери, не замечая их.

– Паша! – позвал негромко Николай.

Павел удивленно взглянул на них, тут же радостно заулыбался и шагнул навстречу. Они сразу втроем обнялись.

Офицеры с добродушными улыбками смотрели на них.

Николай стукнул в плечо Павла и с восхищением проговорил:

– Будем жить!

В это время дверь зала открылась, появился полковник и объявил.

– Награждение начинается. Просим всех пройти в зал.

После награждения, все трое получили по ордену Мужества – друзья сразу отправились на Павелецкий вокзал, предварительно позвонив своим родным. Утром Виктор с Павлом вышли из поезда в Уварово, а Николай отправился дальше, в Мучкап. Молодая жена его Анна Васильевна оставалась жить у своих родителей до его демобилизации. Николай хотел забрать ее и привезти к родителям.

Был конец апреля, тепло, самый разгар работ на огороде. Земля подсохла. Виктор радовался, что успеет помочь своим женщинам привести в порядок после зимы сад, посадить лук, картошку, которую сажать труднее всего. Нужна мужская сила.

Возвращался он в часть удовлетворенный, что хорошо поработал в огороде, подсобил своим любимым женщинам, помог посадить самое основное, трудоемкое, а уж по мелочи: с огурцами, помидорами, арбузами, дынями, тыквой, капустой и прочими овощами сами потихоньку справятся.

Батальон, где служили Виктор с Николаем, всё лето продолжал свой ратный труд под Авдеевкой, отодвигал нацистские части всё дальше от города.

Неожиданно шестого августа пришла тревожная весть: нацисты вторглись в Курскую область. Поначалу казалось, их немедленно вышвырнут обратно, как это было не раз. Правда, тогда нападали на Белгородскую область. Через неделю появилось уже ошеломительное известие: нацисты захватили районный городок Суджу и активно прут в сторону Курской атомной электростанции. Продвинулись от границы на двенадцать километров, а ещё через неделю, к 20 августа, больше чем на тридцать.

Виктор посчитал до Курчатова, где была атомная электростанция, осталось чуть больше двадцати километров, а до самого Курска было ещё всего тридцать семь. Если так дальше пойдет, то нацисты могут дойти до самого Курска. В сентябре батальону полковника Доровских было приказано срочно передислоцироваться в Курскую область.

Кружным путем через Ростовскую область, мимо Новошахтинска, через Воронежскую область, мимо города Богучар, через Белгородскую область, мимо городов Новый Оскол и Белгород почти сутки, не вылезая из машин, батальон добирался до Коренева, районного поселка в Курской области. Въехали в поселок, когда стемнело. Было холодно. Моросил мелкий дождь. Улицы были темны, пустынны. Некоторые частные дома разрушены. Знакомая картина!

Отделение Виктора ночевало в пустом холодном брошенном частном доме. Хозяев, видимо, совсем недавно эвакуировали. Дом ещё не был разграблен. На окнах занавески, на кровати в спальне подушки, одеяло, перина, в шкафу одежда. В прихожей печь-голландка. Виктор осветил фонариком умывальник в кухне, проверил, есть ли вода, открыл кран, вода полилась. Хорошо! И пить можно, и умыться утром.

Увидев печь, Николай воскликнул:

– Через час жарко будет!

– Может, не стоит? – засомневался Виктор. – «Баба-Яга» сюда долетает, а у нее тепловизор… Потерпим. Нам до рассвета выезжать.

– Я видел, из некоторых труб дым идет. И горелым углем пахнет. Выдь на улицу, понюхай… Как же без горяченького чая?

– Ну, давай!

– Рэмбо, за мной! – весело скомандовал Николай, скидывая с себя броник.

Они довольно скоро вернулись с охапками дров, быстренько разожгли печь. Она бодро загудела, стало уютней. Николай протянул руки над плитой.

– Сейчас пойдет теплецо, покойней спать будет.

Бойцы сняли броники, разгрузки, куртки, стали распаковывать сухпайки, некоторые потянулись к печи.

– Гости на печь глядят, видно, каши хотят, – балагурил Николай. – Надо пошарить, может, у хозяев где крупа завалялась. Можно каши сварганить. Кастрюли есть, вода тоже. Пойду, пошарю в сенях, – взял он фонарик и направился в сени. В дверях остановился, проговорил уверенно:

– Тут и погреб должен быть. Какой дом без погреба, а там соленья-варенья.

– А может и фляга с самогончиком там завалялась, – оживленно подхватил Рэмбо.

– Отставить! – сердито вскрикнул Виктор. – Хозяева вернутся, а мы как мародеры! Никаких погребов!

– И каши не надо? – стоял в двери Николай.

– Крупу поищи!

Николай захлопнул дверь и почти сразу вернулся с двумя пачками гречки.

– В шкафу была… Там и пшенка есть, но я решил, гречка лучше. Гречнева каша – матушка наша!

Печь задорно гудела. Сквозь щели под кругами пробивался свет, играл на стене. В доме стало светлее, уютнее. Тепло от быстро накалившейся плиты стало заполнять комнату.

Рэмбо налил воду в большую эмалированную кастрюлю и поставил на плиту.

– Сними кружки, быстрее нагреется, – посоветовал ему Виктор.

Рэмбо чуркой сдвинул в сторону раскалившиеся кружки. Огонь полыхнул вверх в отверстие, осветил комнату, лица бойцов, запахло смолой. Рэмбо поставил на место кружков кастрюлю с водой, закрыл огонь.

Через час бойцы, наевшись каши, спали там, где кто облюбовал себе место. Пятеро спали на полу в теплой комнате на расстеленном одеяле у печи, укрывшись своими куртками. Виктор с Николаем на диване, остальные в спальне на перине на полу, расположившись на ней, лежа поперек.