А вы, ребята подлецы, —

Вперед!..

В кризисные моменты враждебный исторический поток, завивающийся вокруг своей жертвы, выбрасывает на поверхность, как бойких марионеток, совершенно неожиданных людей, которые, сделав свое дело, исчезают навсегда. В начале тридцать шестого года рядом с Пушкиным заплясали две фантасмагорические фигуры – Альфонс Жобар и Варфоломей Боголюбов. Их появление порождено было – каждое по-своему – уродливой уваровской стихией.

Пути Сергия Семеновича и Варфоломея Филипповича пересеклись на заре карьеры будущего министра народного просвещения. Оба они служили по дипломатическому ведомству и были близко знакомы. Но Сергий Семенович с самого начала оказался в привилегированном положении будущего государственного мужа, а Варфоломей Филиппович играл какую-то неопределенную роль агента, исполнителя самых разнообразных поручений, собирателя и сообщателя слухов, сведений о настроениях различных лиц.

Он был вездесущ, встречался с самыми разными особами – вплоть до весьма высоких: «Я часто вижусь с графом Нессельродом, который также весьма вам предан», – доносил он послу в Вену.

Поручения же выполнял иногда самые необыкновенные, заодно интригуя, оказывая услуги: «М. М. Сперанский, вручив мне вчерась при сем приложенное письмо к Вашему Сиятельству, объявил мне, что он оным просит Вас об исходатайствовании находящемуся при нем родственнику покойной жены его, коллежскому советнику Цейеру, почетный крест ордена Св. Иоанна Иерусалимского, прибавив к тому, что, решась к сей просьбе, он представил Вашему Сиятельству меня одного виновником оной, что отчасти и справедливо: ибо, видя его участие в сем чиновнике и желание его доставить ему помянутый орден, я не мог на вопрос, им мне сделанный: может ли он считать на готовность Вашу оказать ему сие новое одолжение, не только не поощрить, но и в сем ему поручиться, быв уверен, что Ваше Сиятельство поставите себе за удовольствие сделать для него то, что от Вас совершенно зависит, и тем обязать благодарностию против себя такого человека, который Вам во всяком случае полезен и нужен быть может».

Так писал в восемьсот девятом году Боголюбов князю Куракину, не предвидя при всем своем изворотливом уме падения Сперанского. Но из этой комбинации, как и вообще из его неофициальных донесений, вычерчивается фигура хитрого, ласкового, угодливого к сильным дельца-интригана, к которому, однако, даже его начальники и покровители относились с некоторым сомнением и употребляли для дел, требующих прежде всего именно пронырливости и втирушества.

Имя Сергия Семеновича встречается в донесениях Боголюбова как из Петербурга, так и из Вены постоянно. Чуя открывающиеся перед младшим коллегой возможности, Варфоломей Филиппович старался держаться возле него…

К этой поре относится и еще одна связь Боголюбова, протянувшаяся до тридцатых годов и достаточно красноречивая. В восемьсот пятом году он состоял агентом-наблюдателем при русском экспедиционном корпусе в Корфу и, в частности, писал оттуда Куракину: «Письмо сие посылаю я отсюды с г. Бенкендорфом, которого Роман Карлович (командующий корпусом генерал Анреп. – Я. Г.) отправляет курьером ко двору с разными планами и нужными для нас сведениями об Италии, собранными им через посланных отсюды эмиссаров. В Петербурге пробудет г. Бенкендорф только недели три или месяц и потом возвратится обратно сюды, ибо здесь командует он легионом сулиотов, т. е. древних спартанцев, состоящих из тысячи человек, который им самим по поручению генерала сформирован в короткое время наподобие наших регулярных егерей и с большим успехом быть может употребляем в здешних гористых местах в случае войны нашей с Франциею. Он желал бы весьма застать Ваше Сиятельство в столице, чтобы иметь честь вручить Вам лично письмо сие». Тут, кроме обычного донесения, следующего далее, не менее обычная для Боголюбова комбинация – он сводит молодого, честолюбивого, предприимчивого офицера с влиятельным вельможей, оказывая ему услугу, и тем заручается его доброжелательством.

В Петербурге позднее Варфоломей Филиппович встречался с Александром Христофоровичем, пока еще просто боевым генералом, приятельски. А в тридцатые годы оказался соглядатаем и конфидентом двух наиболее влиятельных государственных мужей, притом между собой враждовавших. И в этом была особая прелесть для Варфоломея Филипповича…

В восемьсот девятом году князь Куракин, несмотря на тринадцатилетнюю совместную с Боголюбовым службу, отказался взять его с собою в Париж, куда был переведен из Вены. Уварова же оставил при себе. Сергий Семенович и Варфоломей Филиппович разлучились.

Вскоре Боголюбов причислен был сверх штата к русской миссии в Мадриде. Там он выполнял, очевидно, по обыкновению, роль соглядатая, и выполнял ее успешно. Во всяком случае, в семнадцатом году последовал именной указ Коллегии иностранных дел:

«Состоящему при Мадритской миссии нашей сверх штата, ведомства сия коллегии коллежскому советнику Боголюбову в воздаяние отличных его трудов и усердия к службе всемилостивейше повелеваем сверх получаемого им ныне жалования производить еще по пятьсот рублей в год, считая рубль в пятьдесят штиверов голландских из общих государственных доходов.

Александр».

На следующий год Боголюбов был из Мадрида отозван и состоял при Герольдии. Карьера его почему-то прервалась. Выслужить за двадцать лет всего-навсего коллежского советника при его рвении и особых талантах – не бог весть какая удача.

В нем было что-то отталкивающее, опасное, что пугало даже тех, на кого он работал…

В 1820 году, когда Боголюбов вернулся в Россию и подыскивал себе занятие по вкусу, Александр Яковлевич Булгаков, еще недавно бывший чиновником для особых поручений при московском генерал-губернаторе, писал в Петербург отцу и брату: «Чего еще хочется Боголюбову? Ему иное делать не должно, как поселиться в Москве и быть благородным Иваном Савельичем. Многие дадут ему квартиру и стол, а он проживай себе свои 500 р.; а в клуб, конечно, его не возьмут».

Этот короткий пассаж полон смысла. Иван Савельевич Сальников был, как его называли современники, «последний московский шут». В этом качестве был он вхож во многие самые аристократические дома. Был он из крепостных. Потому Булгаков и называет Боголюбова «благородным Иваном Савельевичем», в отличие от крестьянина Сальникова.

Но главное – по мнению Булгакова, коллежскому советнику Боголюбову, по Табели о рангах коллежский советник соответствовал полковнику, уготована была роль шута при богатых москвичах.

То, что ему был закрыт путь в Английский клуб, свидетельствовало о несомненной замаранности репутации.

В чем тут было дело, мы вряд ли узнаем. Но сам факт испорченной репутации несомненен.

Презрительный отзыв Булгакова тем более симптоматичен, что в начале века, когда младшие Булгаковы жили в Италии и знали там Боголюбова, то в письмах к отцу, крупному дипломату, они пели дифирамбы своему новому знакомцу.

Главные сведения о натуре Варфоломея Филипповича сообщил потомкам Николай Иванович Греч, не отличавшийся добродушием и доброжелательством, но – как мемуарист – без нужды не вравший. А в случае с Боголюбовым врать ему никакой корысти не было. Набросанный им очерк уникальной личности приятеля Уварова и Бенкендорфа столь выразителен, что стоит привести его в значительных извлечениях: «В числе замечательных лиц, с которыми случай свел меня в жизни, должен я упомянуть о Варфоломее Филипповиче Боголюбове. Он представляет любопытное зрелище, – человека, всеми презираемого, всем известного своими гнусными делами и везде находившего вход, прием и наружное уважение… Отец Боголюбова в последние годы царствования императрицы Екатерины служил экономом в Смольном монастыре и исполнял свою должность с большим попечением о своем кармане. Когда, по вступлении на престол императора Павла, все воспитательные и богоугодные заведения отданы были в ведомство императрицы Марии Федоровны и главное над ними начальство было поручено умному, деятельному и строгому графу Якову Ефимовичу Сиверсу, последовала ревизия хозяйственной их части за прежние годы. Боголюбов, видя себе неминуемую беду, решился предать себя смертной казни и вонзил себе в живот кухонный нож. На вопли его домашних сбежались соседи, пригласили медика и исследовали состояние больного, который терзался в ужасных мучениях. На вопрос одного наследника, есть ли надежда на спасение его жизни, врачи ответили единогласно:

– Нет никакой.

– Долго ли проживет он в этих мучениях?

– Он умрет, лишь только вынуть нож из раны.

– Да кто на это решится?

Тогда девяти— или десятилетний сын его, Варфоломей, смело подошел к кровати больного и, бестрепетно вынув нож, прекратил тем и страдания, и жизнь своего отца. Дивный пример сыновней любви и самоотвержения!»

Трудно сказать, так ли было на самом деле и не передает ли Греч некий апокриф, но в любом случае этот страшный анекдот говорит о репутации Варфоломея Филипповича.

Относительно возраста решительного мальчика Греч точно ошибся. Судя по прохождению службы Боголюбовым, он родился в 1783 году, и, стало быть, в конце царствования Екатерины было ему не менее двенадцати лет. Но это ничуть не снимает выразительности описанной Гречем сцены. Пожалуй, наоборот…

В истоках карьер Уварова и Боголюбова – при всей их разности – имелось нечто и общее. Смерть отца пошла на пользу и тому и другому. Как после кончины Сеньки-бандуриста, энергично проматывавшего приданое жены, влиятельные и богатые родственники взяли на себя попечение о будущности Сергия Семеновича, так и после гибели Боголюбова-старшего отрок Варфоломей, в ином случае не имевший особых перспектив, оказался в чрезвычайно выгодных условиях.

«Императрица Мария Федоровна изъявила глубокое сожаление об этом несчастном случае, призрела осиротевшее семейство и поручила юного Варфоломея попечению князя Алексея Борисовича Куракина. Князь исполнил желание государыни, взял юного героя и дал ему воспитание наравне с своим родным сыном, воспитание светское, блистательное, и потом определил Боголюбова в Коллегию иностранных дел».

И опять-таки приходит на ум судьба Сергия Семеновича, которому превосходное воспитание и образование не прибавили нравственных достоинств и душевной чистоты.

«В последнее время, – рассказывал Греч, – числился он при министерстве и жил в Петербурге, имея вход в лучшие дома, и находился в дружеских связях с Тургеневым, Блудовым и другими светскими людьми. Я знал его только потому, что видел иногда у Тургенева и у Воейкова, но в 1831 году, когда открылась холера, он был назначен попечителем квартала 1-й Адмиралтейской части, в которой частным попечителем был С. С. Уваров, с которым он вошел в тесные связи по родству Уварова с кн. Куракиным. Боголюбов, посещая дома разных обывателей, зашел и ко мне. Мы разговорились с ним и познакомились, не говорю, подружились.

Когда я переехал в свой дом (в июле 1831 года), он продолжал посещать меня, иногда у нас обедал и забавлял всех своими анекдотами и остротами; только нельзя было остеречься от его пальца. „Плохо лежит, брюхо болит“. Он воровал все, что ни попадалось ему под руку. Спальня моя была внизу; кабинет на антресолях. Одеваясь поутру, я оставлял в спальне бумажник. Однажды пришел ко мне Боголюбов, заглянул в спальню и, видя, что меня там нет, взобрался в кабинет и, просидев около часу, ушел. Я отправился со двора и, переходя через мостик на Мойке, встретился с наборщиком, которому за что-то обещал дать на водку, остановил его, вынул из кармана бумажник, чтобы из бывших в нем пятидесяти рублей вынуть синенькую. Не тут-то было: бумажник оказался пустым».

Порассказав еще несколько подобных случаев, Греч вздыхает: «Таких случаев знал я, знали все, до тысячи, но никто не успел застать и уличить Боголюбова с поличным. А сколько он утащил у меня книжек! Добро бы украл полные сочинения, а то почти все разрознил».

Этот примечательный господин – сплетник и клептоман, но при этом эрудит, забавный рассказчик и говорун – появился с тридцать третьего года в близком окружении Пушкина.

Это было то самое время, когда Сергий Семенович совершил свой великий рывок и стал министром. В соответствии с его грандиозными планами сведения о настроениях, мнениях, замыслах литературной элиты стали ему особенно необходимы. Причем сведения приватные, услышанные в домашней, к доверию и откровенности располагающей обстановке. Боголюбов здесь был незаменим. Особенно по части доверчивого, прямого Пушкина.

Но Варфоломей Филиппович работал на двух хозяев. «…Он был знаком, и коротко, и с Бенкендорфом. Говорили, что он был его шпионом», – сообщает Греч. Шеф жандармов, энергично вербовавший себе агентов в самых разных слоях общества, просто не мог обойти такое лицо, каков был Боголюбов, тем более своего близкого знакомца.

Летом тридцать третьего года, живя на Черной речке, Пушкин поглощен был работой над пугачевскими своими замыслами. Уварова это чрезвычайно занимало.

Готовился Пушкин к поездке по России – в Дерпт, в Оренбургскую и Казанскую губернии. Что должно было заинтересовать и ведомство Бенкендорфа.

Не состоящий на службе Боголюбов выполнял между тем столь щекотливые поручения шефа жандармов, что некоторые считали его чиновником III Отделения. Кузен Дельвига, известный мемуарист, рассказывая о том, как Бенкендорф оскорбил поэта, сообщил между прочим: «…Вскоре приехал к Дельвигу служивший при III Отделении канцелярии государя чиновник 4-го класса Боголюбов… и приказал доложить, что он с поручением от Бенкендорфа. Означенный чиновник имел репутацию класть в свой карман дорогие вещи, попадавшиеся ему под руку в домах, которые он посещал. Дельвиг впоследствии этого сказал мне, чтобы я убрал со стола дорогие вещи, но таковых, кроме часов и цепочки, не было, и я ушел с ними из кабинета Дельвига, так как разговор с чиновником должен был происходить без свидетелей».

Боголюбов, сильно повышенный мемуаристом в чине, приезжал ни больше ни меньше как принести Дельвигу извинения от имени шефа жандармов за то, что тот «разгорячился при последнем свидании». Так Александр Христофорович определил свою безобразную грубость. Бенкендорф знал, что Дельвиг собирается подавать на него жалобу государю, и второй задачей Боголюбова, искусного агента, было выведать о настроениях оскорбленного и его намерениях. И вообще что-либо выведать.

Подробная осведомленность III Отделения о происходившем в доме Пушкина перестанет быть таинственной, если помнить о частых визитах Варфоломея Филипповича…

Боголюбов как по собственной склонности, так и по неофициальным поручениям замешался в щекотливые ситуации, имевшие политический оттенок. Когда литератор Жихарев, родственник братьев Тургеневых и управляющий их имениями, оказался нечист на руку и началась тяжба между опальным Александром Ивановичем, оберегавшим материальное будущее государственного преступника и эмигранта Николая Ивановича, и Жихаревым, то Варфоломей Филиппович выступил здесь в роли вполне определенной. 19 декабря тридцать первого года Александр Тургенев писал из Москвы Жуковскому: «Я узнал случайно, но достоверно, что Жих. приглашал известного Боголюбова и показывал ему какие-то бумаги мои в свое оправдание; это тот самый Богол., который крал у меня и у других бумаги, деньги и из коего вытряхал я некогда, при свидетелях, краденые вещи. – Впрочем, он слишком известен, особливо Жихареву; здесь он играл какую-то роль, и я от этих людей должен всегда опасаться. Жих., не уплачивая, конечно, чего-то ждет. Мне выехать нельзя отсюда, не кончив с ним. Богол. едет сегодня в П-бург.

Пожалуйста, откликнись.

Я здесь встречал Богол. раза два, но уходил от него немедленно и два раза, узнав, что он в доме, куда я приезжал, возвратился, не вошед в комнату; следовательно, он только лгать на меня может».

В это самое время Бенкендорф получил донесения о неблагонадежных разговорах Тургенева…

В тридцать третьем году в Петербург приехал из Москвы Нащокин и привез с собою молоденького артиста и начинающего литератора Николая Куликова, боготворившего Пушкина и старающегося запомнить и выспросить у Нащокина все, что касалось поэта. Куликов написал потом мемуары, приукрашенные и расцвеченные его воображением в деталях, но во многом очень ценные.

Жизнь с Нащокиным в Петербурге была для него праздником. «Эти веселые собрания продолжались постоянно, исключая только тех дней, когда Нащокин уезжал на Черную речку. Там у Пушкина он встретил старика Боголюбова, который тоже начал частенько посещать его вместе с прочими.

Боголюбов, старик ловкий и подвижный, с отталкивающей сатанинской физиономией, носил две звезды и был известен как креатура Уварова. Весь кружок обращался с ним сдержанно, как он ни юлил перед всеми, подражая им в сообщении новостей или смешных рассказов. Я и теперь с негодованием вспоминаю его скверное повествование о петербургском мальчике».

Сопровождавший Нащокина повсюду Куликов стал свидетелем любопытного разговора на даче у Пушкина, когда кто-то из друзей упрекнул его в пристрастии к Боголюбову, «этому уваровскому шпиону-переносчику». Тут же выяснилось, что Боголюбов бегает по городу, ища для Пушкина деньги в долг.

Так оно и было. Пушкину для поездки необходимы были деньги. Он обращался к ростовщикам. В таких случаях он пользовался и услугами доброхотов – чтоб найти источник займа. В Москве ему помогал Погодин, записавший однажды в дневник, что искал для Пушкина денег, «как собака». В Петербурге тридцать третьего года этой «собакой» был Боголюбов, все время которого проходило в подобных комиссиях и шнырянии по городу. Род его занятий того требовал.

Отношения Пушкина с Уваровым в то время были еще неприязненно-нейтральными, и особой опасности в Боголюбове он не видел. Тем более что этот монстр его забавлял…

В тридцать четвертом году, утвердившись на министерском посту, Сергий Семенович решил официально приблизить к себе старого знакомого и постоянного подручного, сделав его чиновником для особых поручений.

Второго мая тридцать четвертого года Варфоломей Филиппович обратился к министру с «покорнейшим прошением»: «Желая иметь честь служить под начальством Вашего Высокопревосходительства, покорнейше прошу удостоить меня определением сообразно способностям моим по министерству, высочайше Вашему Превосходительству вверенному…»

Поскольку делалось все по предварительной договоренности, то Сергий Семенович немедля адресовался к Нессельроде:

«Милостивый государь

граф Карл Васильевич!

Числящийся при Герольдии коллежский советник Боголюбов обратился ко мне с просьбою о принятии его вновь в службу по ведомству Министерства народного просвещения. Не предвидя с моей стороны к сему затруднений и усматривая из сего прошения, что он 22 года служил по ведомству Министерства иностранных дел, за каковую службу по ведомству сему назначены ему именными высочайшими указами… оклады из общих государственных доходов, я почел долгом покорнейше просить Ваше Сиятельство об исходатайствовании по бывшим примерам высочайшего соизволения на перечисление коллежского советника Боголюбова в ведомство Министерства народного просвещения с сохранением им получаемых ныне окладов».

Ответ Нессельроде оказался очень странным. На просьбу Уварова о получении разрешения императора на перевод Боголюбова, что он, Нессельроде, как прямой начальник Варфоломея Филипповича и должен был сделать, вице-канцлер отозвался так: «Я приму в особенное себе удовольствие, если Ваше Превосходительство исходатайствуете у государя императора определение г. Боголюбова во вверенное Вам министерство с производством ему вышеупомянутого оклада».

Коротко говоря, он умывал руки и предлагал Уварову самому хлопотать за Боголюбова в нарушение правил. Сам он не хотел быть прикосновенным к перемещению коллежского советника. Причем ответил он Сергию Семеновичу только через десять дней. Он обдумывал ситуацию.

Дальнейшие события развивались не менее странно. Уваров, уверенный в успехе своего ходатайства, заготовил указ Сенату о переводе Боголюбова и доложил императору.

И Николай своему любимцу отказал – в такой малости! Что ему было до того, станет Боголюбов чиновником для особых поручений при министре народного просвещения или нет?

Причина тому была.

«Однажды, – рассказывает Греч, – когда Уваров был в Москве, Боголюбов пришел ко мне и прочитал письмо, в котором тогдашний товарищ министра просвещения уведомлял его, старого друга, о разных встречах, о блюдах в Английском клубе, о речах и суждениях некоторых именитых особ.

– Неправда ли, интересно? – спросил у меня Боголюбов.

– И очень, – ответил я.

– Я читал это письмо генералу (тогда Бенкендорф не был еще графом), и ему оно понравилось».

В качестве товарища министра Уваров посетил Москву только один раз – в тридцать втором году, когда и совершил свою хитроумную комбинацию с ревизией университета и знаменитым докладом царю. В тот момент – до возвращения и доклада – положение его было достаточно шатким, и знакомить шефа жандармов с приватными письмами Сергия Семеновича значило отдавать его судьбу в руки Бенкендорфа. Они могли Александру Христофоровичу понравиться, а могли чем-либо его и раздражить.

Извращенная натура Варфоломея Филипповича толкала его предавать друг другу своих покровителей и шпионить для каждого за каждым. Но если Уваров, не располагая возможностями настоящего сыска, так и оставался в неведении относительно проделок своего «старого друга», то с Бенкендорфом такие штуки долго тянуться не могли.

Греч утверждает: «Дружба Боголюбова с Бенкендорфом пресеклась трагическою сценою. Однажды Боголюбов приходит к нему, ни о чем не догадываясь, и видит, что его появление произвело на графа сильное впечатление.

– Что с вами, любезный граф? – спрашивает Боголюбов.

Бенкендорф подает ему какую-то бумагу и спрашивает:

– Кто писал это?

Это была перлюстрация письма, посланного Боголюбовым к кому-то в Москву: он насмехался в нем над действиями правительства и называл самого Бенкендорфа жалким олухом. Это письмо доставил графу петербургский почт-директор Булгаков, ненавидевший автора. Боголюбов побледнел, задрожал и упал на колени.

– Простите минуту огорчения и заблуждения старому другу!

– Какой ты мне друг? – закричал Бенкендорф. – Ордынский! велите написать в канцелярии отношение к военному генерал-губернатору о высылке этого мерзавца за город.

Боголюбов плакал, рыдал, валялся в ногах и смягчил приговор.

– Убирайся, подлец! – сказал Бенкендорф, – чтоб твоя нога никогда не была у меня!

Боголюбов удалился».

Сведения эти шли непосредственно от секретаря Бенкендорфа Ордынского, свидетеля жалкой сцены.

Эта-то история, очевидно, и помешала Уварову с Боголюбовым воссоединиться официально. Не знал Уваров о ссоре Варфоломея Филипповича с Александром Христофоровичем или же, наоборот, знал и радовался, что столь полезный человек теперь всецело зависит только от него, Уварова, сказать трудно. А вот то, что об этом знал либо узнал, наведя справки за десять дней промедления, Нессельроде и потому умыл руки – более чем вероятно. Император же, блюститель чистоты и благородства нравов, естественно, не желал принимать в службу по ведомству воспитания господина с такой репутацией.

Но, не получив Боголюбова в официальные чиновники для особых поручений, Сергий Семенович сохранил его для поручений неофициальных. «С Уваровым сохранил он связь до конца своей жизни, – сообщал Греч, – видно, между ними были какие-то секреты…»

Этого человека – способного бестрепетно вынуть нож из живота своего отца, шпиона, предателя и вора, любителя скверных историй про мальчиков, всеми презираемого, но всюду вхожего, – Сергий Семенович решил натравить в начале тридцать шестого года на Пушкина.

«Между ними были какие-то секреты…»