Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Октябрь 1911 года

1

За неделю до принятия присяги усиленная муштра на ловкость, быстроту, красоту и точность военных приемов начала понемногу стихать. Вскоре между юнкерами младшего курса пронеслась волнующая, радостная весть, которую после встречи с родными принес Терентий.

– В эту субботу будем присягать! – радостно сообщил он. – Мне отец сказал. Его пригласили на торжество, как заслуженного ветерана Славной Школы. А еще отец сказал мне по секрету, что после принятия присяги молодежь, которая заслужила право на отпуск, до девяти часов пополудни будет отпущена в город. Представляешь, как мы с тобой в своей юнкерской форме пройдемся по Невскому…

– И непременно нарвемся на какого-нибудь брюзгу-генерала, – оборвал мечтания друга Степан. – Забыл, о чем предупреждал нас вахмистр Вронский, – юнкерам эскадрона в пешем виде рекомендуется гулять лишь по Дворцовой набережной и от дворца через площадь под арку Главного штаба, или же по Морской…

– Да-а-а! Юнкера Славной Школы явно на себе испытали все прелести прогулок по Санкт-Петербургу, – глубокомысленно изрек Терентий, – и заповедовали нам быть подальше от центральных улиц, проспектов и площадей, чтобы при приближении офицеров и генералов не вытягиваться ежеминутно во фрунт. Кстати, о новой форме. Она уже наверняка готова.

– Непременно готова, – согласился Степан, – и никто не запретит нам примерить ее еще раз.

– И то верно, – согласился Терентий, и друзья, поставив в известность дежурного вахмистра, поспешили в цейхгауз.

Облачившись в новую, с иголочки форму, Степан и Терентий, словно по мановению волшебной палочки преобразились из заштатных кадетов, явно выросших за последний месяц из своей прежней формы, в прекрасных и гордых красавцев-юнкеров. Но эйфория от переодевания была недолгой. Повертевшись перед зеркалом, юнкера с сожалением поняли, что при всем мастерстве училищных портных и сапожников форма на них сидит немного мешковато, а казенные неуклюжие сапоги черного товара были совсем далеки от совершенства.

– Да-а-а! – протянул огорченно Степан, – до шика и блеска господ «благородных корнетов» нам еще далеко.

– Не печалься, Степа, – умиротворенно похлопал друга по плечу Терентий, – еще не вечер. Первое время в отпуск можно и в этой форме походить, она хотя бы по росту подогнана, да и сапоги в отличие от кадетских выглядят поприличнее…

– Мне вахмистр Вронский говорил, что отличившимся в учебе юнкерам пригласительные билеты на Рождественский бал полагаются, – мечтательно промолвил Степан. – Как же мне хотелось бы побывать на этом балу…

– Ишь куда тебя занесло! – воскликнул удивленно Терентий, – ты сначала отличись в учебе, а затем говори о Рождественском бале. По предварительным опросам в военных дисциплинах у нас с тобой пока что даже по девяти баллов на душу не набирается.

– Зато по гуманитарным мы впереди!

– И по стрельбы мы с тобой в кадетке были среди первых, – поддержал друга Терентий, – да и на гимнастических занятиях мы лучше всех опорные прыжки через коня делаем. – Значит, у нас есть все возможности попасть на Рождественский бал! – заключил он.

– Все, да не все, – с сожалением промолвил Степан, – у нас с тобой нет формы, в которой мы могли бы достаточно эффектно выглядеть на балу.

– Ты знаешь, отец, встречая в городе юнкеров самых разных училищ, частенько говорил мне, что только юнкера Славной Школы во все времена выделялись своим стройным видом, победоносным духом, блестящими манерами и носили свою легендарную форму с особым, кавалерийским шиком. А когда я поинтересовался у него, как они этого добиваются, он посоветовал мне воспользоваться первым же отпуском в город, чтобы заказать себе выходную форму, сапоги и фуражки обязательно у Пляцкого, поставщика фуражементов всей гвардейской кавалерии. А плечевые портупеи хорошей мягкой кожи можно заказать у Бобина, что на Екатерининском канале.

– Вместе пойдем, – сразу же загорелся Степан. – А как же быть со шпорами?

– Заказать особо щегольские сапоги можно у знаменитого Савельева на Офицерской улице, там же можно приобрести и шпоры – «федоровки» с прямым шенкелем и, конечно, с малиновым звоном.

Приняв решение в первый же выход в город непременно заказать себе парадный мундир, друзья вернули училищную форму в цейхгауз и в ожидании предстоящего торжества по случаю принятия военной присяги все силы сосредоточили на учебе. Ибо прекрасно знали, что юнкеров, отстающих хотя бы по одной дисциплине, командиры в город не отпускают.

Накануне дня принятия присяги, вечером, в спальном помещении раздалась команда:

– Выходи, «сугубые», в первую аудиторию. Пулей, звери! Последнему пачка нарядов!

Степан удивленно взглянул на Терентия.

– Мне отец рассказывал, что, согласно традиционной «звериаде», перед принятием присяги нам зачитают «Приказ по курилке», – объяснил Терентий – знаток училищных традиций, направляясь в аудиторию, – не отставай, а то и впрямь получишь наряд, – добавил друг и, схватив Степана за рукав, потащил его за собой.

В аудитории на сдвинутых вплотную столах стояли господа «корнеты» в разноцветных фуражках облюбованных ими кавалерийских полков.

По команде вахмистра лакеи раздали зажженные свечи первокурсникам и указали им места вокруг этой своеобразной эстрады.

– Приказ по курилке! – объявил вахмистр Вронский.

– Трепещи, зверье! Трепещи, сугубые! – послышались веселые голоса с эстрады.

– Звери косматые, звери лохматые, звери сугубые, – строго взглянув на первашей, читал приказ вахмистр, – сердце «благородного корнета» обливается кровью при виде гнусных дел, кои вы вершите…

Степан, как и большинство его товарищей, стоящих со свечами в руках по стойке «смирно», напряженно вслушивался в слова приказа и недоумевал. Взглянув на Терентия, по лицу которого было видно, что он еле сдерживает рвущийся наружу смех, он начал постепенно понимать, что все это действо не что иное, как балаган, и словно в доказательство этого строгие слова приказа были внезапно прерваны слаженным пением «корнетов»:

В это время три «корнета» обошли всех «сугубых зверей», задувая у них свечи.

Песнь прервалась, и Вронский продолжил чтение приказа и «Домостроя» Славной Школы:

– Проходя мимо мясных лавок, зубами не щелкать. В салфетку не сморкаться, ибо для этого у «сугубого зверя» должен быть носовой платок. Мимо пехоты гнать извозчика аллюром не ниже галопа. Своему лакею платить не менее трех рублей, ибо карман «зверя» не отощает, а семья лакея сыта будет…

Чтение приказа заканчивалось словами:

– Трепещи, «сугубые звери»! – грозно в один голос прокричали «корнеты».

Но не видно трепета у «сугубых зверей», ибо к концу действа всем стало ясно, что все происходящее – веселый традиционный водевиль.

– Ты знаешь, кто сочинил «звериаду» и все, что с ней связано? – многозначительно взглянув на Степана, спросил Терентий, когда они направлялись в спальное помещение.

– Откуда? – ответил удивленный вопросом Степан. – Я впервые об этом слышу.

– Все это, по словам отца, создано гением корнета Лермонтова!

– Не может быть! – воскликнул удивленно Степан.

– Почему не может быть? Ведь он, как и мы, из кадетов был произведен в юнкера, и так же, как и мы, грыз гранит военной науки. А мы с тобой так и не нашли время побывать в музее корнета Лермонтова. – В голосе Терентия прозвучало сожаление. – После принятия присяги непременно сходим!

– Обязательно сходим! – поддержал друга Степан.

2

И вот наконец-то наступила долгожданная суббота, не по-осеннему солнечная и теплая. Придя с завтрака в спальное помещение, первокурсники нашли на постелях разостланную служителями, еще пахнущую портняжной мастерской, форму.

– Господа юнкера, живо одеваться и вычистить оружие и амуницию до блеска! – прозвучала команда дежурного офицера. Вахмистры подхватили ее, и вскоре под сводами помещения стало особенно шумно и весело.

Началась усиленная чистка винтовок, шашек, портупей и подгонка одежды и обуви.

– Ерофеич, вычисти мне сапоги!

– Пафнутий, неси тряпку обтереть ножны!

Лакеи как угорелые носились от одного юнкера к другому, спеша поскорее выполнить их просьбы.

Степан с Терентием, хотя и оплачивали услуги своего лакея Тимошки, но старались чистить оружие, портупею и сапоги самостоятельно. Правда, первый месяц Терентий, явно привыкший за время каникул к услугам отцовского денщика, покрикивал на Тимошку, заставлял его не только чистить оружие, но и загрязненную на занятиях кадетскую форму. Старик безропотно выполнял все его приказания, хотя видно было, что быть на побегушках ему нелегко. И когда однажды Терентий накричал на лакея за его нерасторопность, Степан заступился за него. Юнкера в сердцах чуть было не рассорились. Только боясь потерять закадычного друга, Терентий отказался от своих барских замашек и повинился не только пред Степаном, но и перед Тимофеем, одарив его серебряным рублем. С тех пор они, к явному удивлению многих своих сокурсников, старались все делать самостоятельно и лишь изредка посылали Тимофея в буфет за булочками и сельтерской.

С заботливостью отцов, одевающих сыновей на царский смотр, портупей-юнкера и взводные вахмистры обходили своих юнкеров, подбадривая их:

– Хорошенько начищайте портупеи стеарином, чтобы перед эскадроном в грязь лицом не ударить.

– Старайтесь, чтобы все было как в песне: «Снега белого белее блещут наши портупеи шашки боевой».

Но и без понуканий юнкера старательно готовились к торжеству.

У Степана с Терентием белее снега сияли портупеи, серебром отливали клинки и золотом – медные наконечники ножен.

– Ну, с Богом! – скомандовал дежурный офицер, и вскоре весь эскадрон высыпал на плац, чтобы в течение нескольких минут превратиться из шумной, многоголосой толпы в четкие и молчаливые прямоугольники взводов эскадрона и разношерстной казацкой сотни. На правом фланге – старший курс, на левом – первокурсники.

Глядя на торжественно замерших в строю товарищей, Степан невольно подумал: «Удивительно, как за короткое время, прошедшее со дня прибытия в училище, мы сильно изменились. Как будто подросли и постройнели. По себе чувствую, что многим из нас уже начинает прививаться та военная жилка, по которой так нетрудно узнать настоящего военного даже в цивильном платье».

– Дивизион, смирно! Слушай на кра-ул! Господа офицеры! – скомандовал эскадронный командир полковник Митин, заметив издали начальника училища.

Трубачи заиграли «встречу».

Генерал Мраченков неторопливо приблизился к строю. Он был чуть выше среднего роста и широкоплеч. Его кривые, поистине кавалерийские ноги, упакованные в высокие хромовые, начищенные до зеркального блеска, сапоги, плавно, словно на ощупь, переступали по плацу.

– Ваше превосходительство, юнкера и казаки Славной Школы для торжественного принятия военной присяги построены!

– Здравствуйте, кавалеристы!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

После краткой вступительной речи начальника училища о важности принятия присяги церковные служители поставили на средину плаца аналой, к которому подошли протоиерей и училищный адъютант Якин.

Адъютант прочел статьи из военных законов, за что жалуется орден святого великомученика Георгия, и перечислил кары за нарушение обязанностей службы.

Мраченков чуть заметно кивнул головой протоиерею и сделал глазами знак адъютанту.

Ротмистр Якин четким строевым шагом вышел перед серединой дивизиона.

– Под знамя! – скомандовал он громовым голосом.

– На крааа-ул!

Раз! Два! Три! Три быстрых и ловких приема с оружием, холодно клацнувшим в знак одобрения, и двести серебристых штыков уперлись своими остриями в голубое небо и тут же замерли в совершенной неподвижности.

Серебристо-трубный училищный оркестр грянул марш «Под двуглавым орлом», и на плац вынесли белое знамя с золотым орлом на навершии древка. Знаменщик остановился у аналоя, и сразу же прозвучала команда ротмистра Якина:

– Шашки в ножны! На молитву шапки долой!

Протоиерей вышел вперед:

– Сложите пальцы правой руки для крестного знамения и поднимите их вверх, – торжественно произнес он, – повторяйте за мной слова присяги: «Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Господом, пред святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить…»

Степан всеми фибрами души впитывал слова военной присяги и самозабвенно повторял их вслед за священником:

– Я, Степан Пашков, обещаюсь и клянусь Всемогущим Господом, пред святым Его Евангелием, в том, что хощу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Александровичу верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к высокому его императорского величества самодержавству, силе и власти принадлежащия права и преимущества, узаконенный и впредь узаконяемыя, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять.

Его императорского величества государства и земель его врагов, телом и кровию, в поле и крепостях, водою и сухим путем, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление и во всем стараться споспешествовать, что к его императорского величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может.

Об ущербе же его императорского величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать потщуся и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, а предпоставленным над мною начальникам во всем, что к пользе и службе государства касаться будет, надлежащим образом чинить послушание и все по совести своей исправлять и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды против службы и присяги не поступать – от команды и знамени, где принадлежу, хотя в поле, обозе или гарнизоне, никогда не отлучаться, но за оным, пока жив, следовать буду и во всем так себя вести и поступать, как честному, верному, послушному, храброму и расторопному юнкеру надлежит. В чем да поможет мне Господь Бог всемогущий. В заключение сей клятвы целую слова и крест спасителя моего.

Аминь!

Звонкими юношескими голосами юнкера и казаки повторяли после каждого абзаца присяги:

– Клянусь! Клянусь!

– Поздравляем вас, господа сугубцы, с принятием присяги, – радостно встретили Степана и Терентия их «дядьки» Своевский и Веселов.

– С сего дня вы стали уже настоящими воинскими чинами, со всеми вытекающими из этого последствиями, – погасив на лице радостное выражение лица, строго объявил Веселов, – теперь перед вами открыты лишь два пути – либо вы должны кончать училище и быть произведенными в офицеры, либо же закончить военную службу солдатом с отчислением в полк вольноопределяющимся. Третьего не дано! С этого дня ваши проступки, считавшиеся в корпусе мальчишеской шалостью, теперь будут рассматриваться как преступления, предусматриваемые Воинским Уставом о наказаниях и в более мелких случаях Уставом дисциплинарным.

– Но есть и благие вести, – решил подсластить пилюлю Своевский, – с этого знаменательного дня вам будет исчисляться срок службы, влияющий на пенсию. Не менее значимым для вас является и тот факт, что с сего дня для господ «благородных корнетов» вы уже не случайные молодые люди, какими были раньше, а члены одной дружной и сплоченной кавалерийской семьи!

– Семьи, в которой священным девизом стали слова: «И были вечными друзьями – солдат, корнет и генерал!», – добавил Веселов.

– Теперь не только на территории училища, но и в отпуске вы должны с честью нести высокое звание юнкера Славной Школы! – деловым тоном промолвил Своевский. – Как вы, наверное, догадываетесь, только ввиду нашего «корявого вида» и во избежание поругания Школы до принятия присяги отпуск вам не предоставлялся, именно поэтому ваш первый выход в город должен пройти без единого замечания…

– Иначе вам не видать отпусков, как своих ушей! – угрожающе добавил Веселов.

– Да что с ними может случиться? – снисходительно воскликнул Своевский, – ведь на нашу традиционную церемонию в цирке Чинезели они пойдут под присмотром.

– Что это за церемония? – спросил удивленно Степан.

– Я слышал от отца, что на этом представлении будет кто-то из императорской фамилии, – хриплым от волнения голосом промолвил Терентий.

– Возможно, кто-то из высокопоставленных выпускников Школы и будет, – снисходительно взглянув на сугубцев, ответил Своевский, – но главным там по славной традиции нашей Славной Школы будет наш «земной бог!»

– Кто, кто? – почти в один голос спросили друзья.

– Не спешите вперед батьки в пекло! – назидательно воскликнул Веселов, – в цирке все и узнаете.

Вечером под неусыпным конвоем «дядек» Степан и Терентий на извозчике подъехали к ярко освещенному подъезду цирка, огромная афиша которого извещала о том, что каждый вечер на манеже будет представлена трагедия Софокла «Царь Эдип».

Перед входом почти не видно было гражданских, там в основном толпились юнкера, которые вежливо пропускали вперед офицеров с дамами и взрослыми детьми.

Вокруг цирка и у главного входа, к явному удивлению публики, находился усиленный наряд пешей и конной полиции.

Когда Степан вошел под купол цирка, у него при взгляде на зрителей зарябило в глазах. Весь первый ряд цирка и ложи расцвели морем фуражек гвардейской кавалерии и элегантными туалетами офицерских дам. Офицеры и их семьи с улыбками одобрения и напряженного ожидания вглядывались в третий ряд скамей, вдоль которого алыми маками горели бескозырки юнкеров Славной Школы.

Заняв указанные «дядьками» места рядом с «сугубыми товарищами», Степан и Терентий с удивлением рассматривали то блистающие первые ряды, то притихшую серую галерку, заполненную гимназистами и студентами, ожидая вместе со всеми чего-то радостного и необычного.

Вскоре откуда-то сзади донеслась негромкая, но отчетливая команда:

– Юнкера! Встать… смирно!

Весь длинный ряд алых бескозырок и десятки офицеров и дам в ложах поднялись, как один человек. Оркестр заиграл «Марш Школы», дивные звуки которого особой гордостью заполнили сердца юнкеров и ветеранов.

В дверях входа показалась стройная фигура вахмистра Школы, замершая с рукой под козырек. Это была освященная годами и обычаем встреча «земного бога», в которой неизменно, каждый год принимали участие не только юнкера училища, но и офицеры гвардии, бывшие в свое время также «корнетами школы», специально приезжавшие в этот день в цирк Чинезелли со своими дамами и детьми…