Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Ноябрь 1911 года

В осенний воскресный день Степан со своим другом Терентием собирались в городской отпуск. Помогал им в этом важном деле вымуштрованный многими поколениями юнкеров лакей Тимошка. Прекрасно зная, что все должно быть безукоризненно: шинель – хорошо пригнана, парадная форма – тщательно выглажена, амуниция – первой свежести, белые перчатки – без одного пятнышка, сапоги и шашка – начищены до блеска, лакей занялся хорошо знакомым ему делом еще накануне.

Когда после завтрака друзья зашли в спальное помещение, все эти предметы одежды и амуниции в лучшем виде уже лежали на их кроватях.

Быстро переодевшись и аккуратно сложив повседневную одежду на тумбочки, юнкера направились к своим «дядькам», которые проводили не только смотр отпускников, но и экзаменовали их по «первоначалке».

Удовлетворенные внешним видом своих подопечных, «корнеты», хитро переглянувшись, начали поочередно задавать самые каверзные вопросы:

– А что у вас, «сугубец» Пашков, находится под «курточкой»[3]? – спросил Своевский.

– Здоровое сердце и душа, всегда открытая для господ «благородных корнетов»! – нашелся Степан.

– Дашков, а ну-ка изобразите что-нибудь своими «подковками»[4], – предложил его «дядька», «корнет» Веселов.

Терентий, упивающийся малиновым звоном своих шпор, лихо, ставя ноги с носка на пятку, прошелся по коридору в ритме знаменитого «Танго смерти», которое звучало тогда почти во всех петербургских кафешантанах.

– О-о-о! – удовлетворенно воскликнул «дядька», – да вы, Дашков, большой мастер. Вот если бы так же виртуозно звенели ваши «подковки» в манеже, было бы совсем прекрасно!

– А ну-ко, молодой, скажите мне, какой масти кони в первом эскадроне гусарского Ахтырского полка? – продолжил свой опрос Своевский.

– Соловые, господин «благородный корнет»! – ответил без запинки Степан.

– А скажите-ка мне, Доронин, в каком городе находится стоянка гусарского Александрийского полка, – спросил у Терентия его «дядька», «корнет» Веселов.

– В Самаре, господин «благородный корнет», – без запинки ответил Терентий.

– Ну, что же, господа «сугубцы», я считаю, что вы достойны отпуска в город, – заявил Своевский, – только не рекомендую вам фланировать по Невскому и заходить в злачные места, а именно в «Кафе де Пари» на Невском проспекте, против Гостиного Двора, внизу, под «Пассажем».

– Понятно, господин «благородный корнет!» – почти в один голос ответили обрадованные юнкера.

За воротами училища друзей встретили мощные порывы ветра, которые легко гнули деревья и срывали шляпы с зазевавшихся модниц. Все вокруг было усеяно толстым слоем багрово-желтой листвы, которую не успевали сметать дворники.

Неожиданно раздался приглушенный пушечный выстрел.

– Похоже на полуденный огонь орудия Петропавловской крепости, – удивленно промолвил Степан, – а ведь сейчас уже не меньше часа пополудни.

– Боюсь, что это знак того, что мосты через Неву будут разведены раньше и нам не удастся сегодня заказать себе парадную форму, как мы с тобой планировали, – с сожалением промолвил Терентий.

– С чего это ты взял? – спросил удивленно Степан.

– Видишь, какой ветер дует со стороны Финского залива. От такого напора обычно образуется нагонная волна, которая поднимает уровень воды в Неве, – начал объяснять друг, – это, конечно, еще не наводнение, но обычно городские власти заранее предпринимают необходимые меры. Бывает, что и из пушек стреляют, чтобы горожан заранее предупредить.

– Так куда же мы теперь пойдем в такую промозглую погоду? – спросил удрученно Степан, – не возвращаться же в училище.

– А мы пойдем в «Кафе де Пари», – предложил Терентий.

– Но нам же запретили там появляться, – напомнил другу Степан.

– За воротами училища «цук» заканчивается, и в городе мы все равны, подчиняясь славной традиции Школы: «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал!»

Название «Кафе де Пари» явно не соответствовало своей шикарной вывеске. Это был короткий туннель с низким потолком, по бокам которого находилось несколько ниш с четырьмя столиками в каждой.

Как только юнкера переступили порог заведения, их с радостной улыбкой во весь рот встретил рослый и довольно худосочный господин с бегающими глазами, густые волосы которого над узким лбом были густо смазаны бриллиантином.

– Как приятно видеть вас, господа, в одном из лучших заведений на Невском! – воскликнул он. – В такие промозглые погоды я рад предложить вам чашечку чая или кофе, а к ним шоколад и самые вкусные пирожные. А если господа юнкера пожелают, то мы можем усадить вас за стол со скучающими дамами, – и указал глазами на одиноко сидящих за столиком в глубокой нише немного кричаще одетых смазливых девиц и в шляпах с большими перьями, что было тогда в моде. Кто-то из этих девиц сидели с мужчинами, а кто-то друг с дружкой.

Юнкера, приказав половому принести пирожков, кофе и бутылочку лафита, сели за свободный столик. Вскоре Степан заметил, что одна из девушек пристально на них смотрит. Встретившись взглядом с Терентием, она широко улыбнулась. Тот, на удивление, ее почему-то не замечал, или претворился, что равнодушен к ее завлекающей улыбке. Тогда она поднялась и, сделав вид, что уходит, тотчас же воротилась и, проходя мимо, весьма учтиво попросила юнкеров угостить ее вином. Не ожидая приглашения, она подсела к столику и, обаятельно улыбнувшись Терентию, спросила:

– Почему вы грустите? Ведь молодость дана нам на то, чтобы веселиться, радоваться жизни!

– Мы и веселимся, и радуемся, – ответил Степан, пиная под столом неразговорчивого друга, отлично понимая, что она интересуется Терентием, а не им. Но тот, равнодушно взглянув на девицу, сказал делано грубым голосом:

– У нас дружеская вечеринка, и мы не собираемся отвлекаться на женщин!

– Фи, какой вы грубый и неразговорчивый, – сказала девица и перевели взгляд на Степана. – А вы, господин военный, разве позволите милой мадмуазель Жу-Жу умереть от жажды, – развязано промолвила она. Ее смеющиеся серые глаза и очаровательный ротик пленили стеснительного от природы Степана. И он, не зная, что сказать в ответ, схватил бутылку и торопливо, плеская на скатерть вино, разлил по бокалам лафит.

Видя его волнение, девушка рассмеялась звонким серебристым смехом, чем вывела из показного равнодушия Терентия, который впервые с интересом взглянул на сладкоголосую девицу.

– За господ юнкеров! – произнесла она тост и, выпив вино до дна, облизнула припухшие соблазнительные губы.

– Благодарствую, господа военные! – воскликнула девица и неожиданно чмокнула Терентия в губы.

Увидев это, Степан, удивленно взглянув на друга, неожиданно с завистью подумал:

«Чем же пленил эту красотку Терентий? Вроде все у нас одинаково, и молодость, и румянец в пол-лица, и даже рост один. А она почему-то выбрала его».

– Ты, кажется, одержал полную победу, – улыбнулся через силу Степан, видя, что девица переместилась к Терентию на колени.

– Запомни, Степа, простую житейскую истину – чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей! – наклонившись к Степану, изрек вполголоса Терентий.

– За прекрасных дам! – провозгласил он, разлив по бокалам вино, и, осушив свой бокал, теперь уже сам поцеловал незнакомку в губы.

– Если господа юнкера не против, я приглашу за стол свою подругу, белокурую мадмуазель Зи-Зи, – неожиданно предложила девица.

Степан, смотревший с завистью на любовные успехи друга, хотел уже было согласиться с предложением Жу-Жу, как у него над самым ухом раздался возмущенный голос:

– Господа юнкера, я глазам своим не верю! Неужели у вас не хватает ни самоуважения, ни смелости, чтобы проводить время с приличными девушками?

Услышав знакомый голос, Степан и Терентий вскочили из-за стола и застыли на месте, поедая глазами неведомо откуда возникшего в заведении ротмистра Панаева.

– Ваше благородие, мы с другом зашли сюда, чтобы согреться да кофе попить, – начал было оправдываться Терентий.

– Мы с другом! – воскликнул Панаев, осуждающе взглянув на Степана. – Да знаете ли вы, кто такой настоящий боевой друг? Это не только тот, кто всегда готов прикрыть вас в бою, вынести раненых с поля боя, но и тот, кто сможет удержать вас и от поступков, за которые вам рано или поздно придется краснеть. К сожалению, сегодня это святое рыцарское чувство кое-кто понимает как простое и пошлое собутыльничество и казановство, в то время как настоящий друг должен не потакать, а оградить от соблазнов своего слабовольного товарища. И сколько бы бед было предупреждено среди молодых офицеров и юнкеров, если бы, не щадя себя, друзья с более сильным характером вышибали из рук слабовольного товарища лишний бокал вина, вырывали искусительную колоду карт или уводили подальше от падших женщин, – с искренним сожалением заключил ротмистр.

Все это Панаев сказал вполголоса, чтобы не слышали завсегдатаи кабачка, но юнкера до капельки впитали в свои еще неразвращенные души каждое его слово. И прежде всего потому, что это были слова не только старшего по званию и возрасту человека, уважаемого в училище воспитателя, но и истинно православного офицера, который был для юнкеров примером во всем.

Расплатившись, юнкера вместе с Панаевым вышли из заведения на свежий воздух и радостно вдохнули его в себя полной грудью. Когда ротмистр, сославшись на срочные дела, попрощавшись, ушел, они еще долго смотрели вслед удаляющейся в сторону Невского проспекта стройной фигуры офицера, привычно придерживающего рукой шашку, молчаливо переваривая его идущие от самого сердца наставления.

– Могучий мужчина! – прервал затянувшееся молчание Терентий, выразив эпитетом «могучий» свою высшую похвалу.

– Солнечный человек, – выдал свою высшую оценку Степан, – вовремя нас от соблазна остановил. Кстати, отец мой воевал в Русско-японскую войну с его старшим братом, Борисом Аркадьевичем. Своей внезапной кавалерийской атакой поручик Панаев обратил в бегство наступающих японцев и тем самым спас жизни многим артиллериста, в том числе и моему отцу. А вообще-то братья Панаевы – авторитетные в кавалерии люди, – добавил он. – Если хочешь, я тебе когда-нибудь о них расскажу…

– Удивил! Да о Борисе Аркадьевиче и я сам могу тебе много чего поведать, – заявил неожиданно Терентий. – Мой отец познакомился с штабс-ротмистром Панаевым в Офицерской кавалерийской школе. Там он и запомнился ему не только как лучший конник школы, но и как великолепный дрессировщик. Отец не раз рассказывал мне, какие номера вытворял он на своей кобыле Дрофе, которую привез с собой в специальном вагоне. Однажды после занятий они верхами скакали по пустому манежу. Вдруг с головы Панаева слетела фуражка. Вместо того чтобы соскочить с лошади и поднять головной убор, он просто отдал лошади поводья. Развернувшись, Дрофа подъехала к фуражке, зубами схватила ее и подала всаднику. Чтобы показать и другие умения Дрофы, Борис Аркадьевич, двигаясь шагом, как бы невзначай терял то платок, то портсигар, и умная лошадь сейчас же замечала потерю, останавливалась, находила и подавала все утерянные предметы хозяину…

– А знаешь ли ты, друг мой перший, что Борис Аркадьевич вернул в кавалерию самый страшный для врага вид оружия? – задал Степан вопрос с явным подвохом.

– Что ты имеешь в виду? – спросил удивленно Терентий, – насколько я знаю, за последнее время никаких новых видов оружия в кавалерии не вводили. Отец обо всех новинках мне непременно рассказывает.

– Думайте, господин юнкер, думайте, – распалял любопытство друга Степан, – еще и месяца не прошло с тех пор, как ты удостоился высшего балла за ответ о последней кавалерийской реформе…

– Ну, что у тебя за манера загадки загадывать, – сдался Терентий, – говори, коли знаешь, а не то я тебя сегодня побью!

– Ну ладно, – промолвил благодушно Степан, – только под страхом получения незаслуженных побоев докладываю тебе, что ротмистр Панаев благодаря своим докладам по начальству и публикациям в военных изданиях сумел добиться от Военного ведомства пересмотра в отношении использования в бою облегченной пики, которую сам же и сконструировал. Мне об этом рассказал Лев Аркадьевич, когда я готовился к занятиям по истории военного искусства. Но тогда вызвали для ответа тебя. Я бы рассказал о кавалерийской реформе немного шире.

– Возможно, ты прав! – согласился Терентий, – отец однажды говорил мне, что в кавалерии продолжается дискуссия о необходимости оснащения облегченными пиками первых шеренг всех полков русской кавалерии.

Так, споря о настоящем и будущем армии и кавалерии в частности, то и дело приветствуя попадавшихся навстречу офицеров, юнкера оказались вскоре у проходной своей Славной Школы.