Санкт-Петербург. Николаевское кавалерийское училище.

Сентябрь – октябрь 1911 года

1

Пассажирский поезд Владивосток – Санкт-Петербург приближался к столице ранним утром. Чем ближе подъезжал он к Московскому вокзалу, тем серьезнее и задумчивее становилось лицо вице-унтер-офицера Степана Пашкова. В душу закрадывалась невольная тревога, сильнее сжималось сердце.

«Что ждет меня на пороге вступления в неведомую юнкерскую жизнь? – думал он, рассматривая проплывающие мимо пригороды столицы. – Как встретит меня легендарная и таинственная Славная Школа?»

Все эти грустные мысли сразу же улетучились, как только Степан, привычным жестом поправив свой уставной штык, ступил на платформу вокзала. Шум и гам Петербурга, несущийся отовсюду, в первый момент оглушил кадета, отвыкшего за время отпуска от городской суеты.

– Извозчик! – как можно более грубым голосом крикнул он, выйдя на площадь.

Увидев рослого мальчугана в военной форме, извозчики не торопясь о чем-то посовещались и только после этого один из них откликнулся.

– Куда прикажете, барин?

– На Лермонтовский проспект! – хриплым от волнения голосом приказал Степан.

Впервые оказавшись в столице, он с интересом разглядывал широкие улицы и проспекты, мимо которых проезжал.

Только через три четверти часа, проехав мимо Балтийского вокзала через Обводный канал, из которого пахнуло затхлым, совсем не столичным запахом, пролетка, тарахтя по брусчатке, выехала на пустынный Лермонтовский проспект, с правой стороны которого вытянулось длинное трехэтажное здание. Над его фронтоном, под орлом, широко раскинувшим крылья, Степан прочитал надпись, заставившую сильнее забиться сердце: «Николаевское кавалерийское училище».

Невольная жуть перед будущим вновь охватила его.

«Что ждет меня в стенах Славной Школы?» – думал Степан, направляясь к подъезду. Уж больно много необычного и пугающего слышал он о нравах, существующих в этом учебном заведении.

Однако отступать было поздно и недостойно кадета, мечтавшего о ратной славе. Стукнула входная дверь, звякнул где-то над головой колокольчик, и он, осторожно озираясь по сторонам, вошел в просторный вестибюль главного гнезда императорской конницы, откуда вылетело немало славных орлов русской кавалерии.

Мраморная в два марша лестница вела наверх; под нею виднелась стеклянная дверь в белую залу с колоннами.

Никого не видя и не зная, куда идти дальше, кадет нерешительно остановился.

– Здравия желаю, господин юнкер, – раздался позади него негромкий и солидный бас. Он обернулся на это странное приветствие, так не соответствующее его положению, и оказался перед высоким представительным швейцаром.

– Здравствуй…

– Дозвольте мне ваш штычек, а то с ним наверху у нас не полагается… господа «корнеты» старшего курса обижаться будут, ну и вас неприятности постигнут-с, – многозначительным тоном вполголоса продолжал швейцар.

Оказывается, штык, которым кадеты гордились, как символом строевой роты, считался в глазах юнкеров Славной Школы знаком пехотного звания, и появиться с ним среди завзятых кавалеристов, каковыми считали себя они, было непростительной дерзостью со стороны новоявленного кадета и явным нарушением традиций.

Сняв штык и шинель, Степан передал их швейцару и с чемоданом в руке стал подниматься по лестнице. Но едва только поставил ногу на первую ступеньку, как был остановлен командным и очень строгим голосом сверху:

– Куда, молодой? Назад…

Степан замер на месте. Беспомощно взглянул на рослого, плотного телосложения юношу с тонкими, благородными чертами лица. На его коротко стриженной голове лихо сидела фуражка с алой тульей, алой выпушкой и с алым околышем с темно-зелеными выпушками. Защитного цвета двубортный, лацканного покроя мундир, с настяжным алым лацканом, и синие рейтузы с красным кантом, опоясывала кожаная портупея с ремнем, к которому крепилась боевая шашка. Этот великолепный кавалерийский наряд дополняли мягкие лакированные сапоги, на которых чудесным серебряным звоном звучали шпоры, хотя их владелец стоял совершенно неподвижно.

– Эта лестница… для господ «корнетов» старшего курса, – сказал он, нахмурившись. – А это для вас, – многозначительно ухмыльнувшись, он показал пальцем на другую сторону лестницы.

Кадет собрался было идти по указанному адресу, когда его остановил неожиданный вопрос:

– Мое имя и отчество?

– Не могу знать, господин «корнет», я только что приехал.

– К-а-а-к… – вскрикнул тот возмущенно и даже покачнулся от негодования. – Вы уже две минуты в Школе и до сих пор не знаете моего имени и отчества? Вы что же это, молодой?.. Совсем не интересуетесь службой? Или, может быть, вы ошиблись адресом и шли как все шпаки в университет? – закончил он презрительным тоном.

– Никак нет, господин юнкер, я только что прибыл в Школу и… еще слаб по службе…

– А-а-а… – величественно смягчился незнакомец, – вы, я вижу, молодой, обещаете стать отчетливым сугубцем… это хорошо, это приятно. А чтобы в следующий раз вы не попали впросак, напоминаю, что я для вас – господин «благородный корнет» Викентий Павлович Своевский, – при этих словах юнкер щелкнул каблуками и холл наполнился нежным металлическим звоном, от которого сладко сжалось сердце юного кадета.

– Я вижу, что мы с вами одну кадетку заканчивали, – пристально взглянув на погоны кадета, сказал Своевский, – поэтому можете доложить своему взводному вахмистру, что в моем лице вы уже имеете своего «дядьку». Скажу откровенно – вы мне чем-то понравились. А теперь пожалуйте же за мной…

«Корнет» круто повернулся и, позванивая шпорами, неторопливо зашагал по лестнице. Степан на почтительном расстоянии последовал за ним. Проходя по просторному залу второго этажа, он услышал, как к слитному гулу многих голосов, шедшему из-за приоткрытых дверей дортуара, такому привычному для кадетского уха, примешивался какой-то загадочный звон.

«Так это же шпоры поют!..» – мелькнула в голове кадета радостная догадка, и на душе сразу стало тепло и весело.

Своевский провел его до дежурной комнаты, где за высокой старинной конторкой сидел рослый, широкоплечий ротмистр.

– Подойдете к ротмистру Панаеву строевым шагом, – предупредил он.

Услышав знакомую фамилию, озвученную когда-то отцом, Степан не придал этому особого значения. Мало ли одинаковых фамилий на свете.

Пройдя в дежурку четким строевым шагом, он, вытянувшись во фрунт и взяв под козырек, доложил:

– Господин ротмистр, окончивший курс Омского кадетского корпуса вице-унтер-офицер Степан Пашков честь имеет явиться по случаю прибытия в училище.

Во время рапорта ротмистр встал, надел фуражку и взял под козырек, а столпившиеяся у дверей юнкера разом звучно щелкнули шпорами и стали по стойке «смирно». Офицер принял от кадета бумаги и крикнул в дверь:

– Взводный вахмистр Вронский…

В дверях словно по волшебству вырос красавец-юнкер и, мелодично звякнув шпорами, вытянулся в ожидании приказания.

– Вот, вахмистр… возьмите этого молодого к себе и… в работу! – распорядился он.

– Слушаюсь, господин ротмистр, – ответил взводный и, четко развернувшись, вышел из дежурки. Этот лихой, стройный и подтянутый юнкер, одетый с иголочки, в глазах Степана сразу же стал тем недосягаемым образцом, с которого надо было непременно брать пример.

Явно очарованный всеми этими блестящими экзерсисами высшей военной марки, кадет направился вслед за вахмистром. Перейдя через зал, они вошли в противоположный коридор и остановились перед дверью небольшой комнаты с табличкой: «вахмистерская».

Наученный вахмистром Вронским, Степан, получив разрешение войти, переступил порог и замер по стойке «смирно» перед ротным вахмистром – высоким стройным юнкером, на погонах которого были нашиты широкие вахмистерские лычки.

Как можно более грубым голосом он доложил:

– Господин «благородный корнет», окончивший курс Омского кадетского корпуса вице-унтер-офицер Степан Пашков честь имеет явиться по случаю прибытия в училище.

Выслушав рапорт, ротный вахмистр осмотрел кадета с ног до головы и приказал взводному:

– Вронский, ты возьмешь его в свой взвод…

В спальне с высокими потолками в два ряда стояли койки, в изголовье которых был вделан высокий металлический штырь, явно предназначенный для сабли и фуражки. Спальные места были разделены друг от друга высокими тумбочками, над которыми висели лампочки с абажурами. У глухой стены под углом поднималась до самого потолка лестница для физических упражнений. Вдоль противоположной стены тянулся длинный ряд составленных в козлы винтовок.

Когда Степан с вахмистром вошел в залу, ранее прибывшие кадеты сидели на одной койке и о чем-то негромко переговаривались. При виде старшекурсника они, словно стайка испуганных воробышков, пырскнули с кровати.

– Вот, молодой, – сказал взводный Степану, садясь на койку, – знакомьтесь с вашими «сугубыми товарищами».

«Сугубые товарищи» назвали свои имена и пожали Степану руку, после чего Вронский, усадив кадетов вокруг себя, просто и по-товарищески объяснил, что все они должны на зубок знать традиции Славной Школы.

– Начну с того, что юнкеров младшего курса с момента появления в училище у нас называют «сугубыми зверями». Но это не самое страшное, – улыбнулся вахмистр, – вы и ваши сокурсники поступаете по строевой части в полное распоряжение старшего курса, представители которого для вас являются ближайшим начальством. Приказы старшекурсников, которых вам принято величать не иначе, как господа «благородные корнеты», вы должны исполнять немедленно и беспрекословно. С первой минуты встречи со своими однокурсниками, или «сугубыми товарищами», вы обязаны перейти с ними на «ты» и быть в самых лучших отношениях. Все это имеет давнюю историю и соблюдается по выходе из Славной Школы между николаевцами всех выпусков.

Встают «сугубые звери» по первой трубе, ложатся тоже первыми, но это не значит, что для всех сон будет спокойным. После отбоя «благородные корнеты» частенько проверяют специальным квадратом правильность сложения одежды, и не дай бог, если одежда сложена неряшливо. Виновник будет тренироваться до тех пор, пока не сложит одежду правильно.

Когда в помещение входит юнкер старшего курса, вы, молодежь, обязаны становиться «смирно» до получения разрешения сесть. Как это не утомительно, но подобная традиция имеет в себе тот смысл, что, приучая видеть начальство в каждом старшем по службе, во время службы в полках, где старший по производству офицер делает замечания своему младшему товарищу, все это уже не вызывает никаких трений.

Чинопочитание, дисциплина и отдание чести в Школе возведены в культ, равно как и блестящее строевое воспитание, или «отчетливость», которым мы всегда гордимся и щеголяем. Это облагороженная и доведенная до совершенства военная школа, печать которой остается на всю жизнь. Офицеры, получившие воспитание в Славной Школе, всегда выделялись и выделяются своим наружным видом, духом и манерами. И поэтому – вы всегда должны быть подтянутыми и носить форму Славной Школы с особым, кавалерийским шиком.

Традиция Школы требует также, чтобы при всякой встрече, хотя бы возвратившись из отпуска, мы должны дружелюбно и искренне поцеловаться друг с другом, что затем во всей последующей офицерской жизни станет обязательным обычаем между двумя бывшими юнкерами-николаевцами, встретившимися где бы то ни было. Недаром среди выпускников Школы бытует поговорка: «И были вечными друзьями солдат, корнет и генерал».

И самое главное. Все вы с самого первого дня должны для себя решить, как желаете служить дальше – по славной школьной традиции и подвергаться «цуку», или по законному уставу?

Если вы захотите жить по уставу, то вас, конечно же, избавят от «цука», но зато никто уже не будет относился к вам, как к своему товарищу. Такого юнкера обычно называют «красным» и бойкотируют, никто с ним не разговаривает, а поддерживает лишь чисто официальные отношения. За малейшую служебную оплошность «красный» от вахмистра будет получать внеочередные наряды, его будут лишать отпусков в город. Но самым страшным, по-моему, является то, что бойкот «красного» будет продолжаться, и по его выходе офицером в кавалерию – его не пригласят в офицерское собрание, не станут разговаривать вне службы. Ибо в каждом полку есть выходцы из нашей Славной Школы, которые постоянно поддерживают связь с родным училищем. Жизнь такого человека становится невыносимой. Впрочем, я хочу особо отметить, что «красные» у нас очень редкое явление. Так что решайте сами…

– Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу, что все мы наслышаны о традициях Школы и готовы на «цук», – окинув изучающим взглядом лица кадетов, твердо сказал Степан, – ведь все мы так мечтали стать юнкерами легендарной Славной Школы, что нас нисколько не пугают училищные порядки. Только одно недопустимо для каждого из нас – унижение достоинства и чести.

– Здесь я вас хочу сразу же заверить, что, согласно обычаю, старшекурсники не имеют права задевать личного самолюбия «сугубца», который обязан выполнить беспрекословно все то, что выполняли до него юнкера младшего курса из поколения в поколение.

Скажу больше – старший курс вопреки фантазиям и рассказам, распространявшимся среди людей, враждебно относившихся к армии, строго ограничен определенными рамками, переходить которые не имеет права под страхом лишения «корнетского звания». За этим смотрит «корнетский комитет», в который входят все юнкера старшего курса и его выборный председатель, верховный блюститель традиций Школы, компетенция которого неоспорима. Строжайше, например, запрещается «корнетам» дотронуться хотя бы пальцем до юнкера младшего курса с неуважением – и надо правду сказать, это правило не нарушалось ни при каких обстоятельствах. В свою очередь, господа «корнеты» в своей среде строго придерживаются порядка старшинства, свято соблюдавшегося в военной среде старого времени. Вахмистр и портупей-юнкер для старшего курса были начальниками лишь в строю, в общежитии же никакими привилегиями не пользуются.

Еще раз повторяю, господа «благородные корнеты» не имеют права с неуважением дотронуться хотя бы пальцем до юнкера младшего курса, уже не говоря об оскорблении. За всем этим следит не только «корнетский комитет», но и ваши «дядьки». Каждый из нас теперь же должен просить кого-либо из «корнетов» взять нас в «племянники», причем, согласно обычаю, в «дядьки» приглашаются юнкера старшего курса, окончившие с «племянником» один и тот же кадетский корпус…

– А у меня уже есть «дядька» – «благородный корнет» Викентий Павлович Своевский, – обрадованно перебил Степан инструктаж Вронского и тут же наткнулся на его посуровевший взгляд.

– Перебивать старшего во время беседы, – воскликнул недовольно взводный, – значит не уважать ни себя, ни остальных слушателей! Доложите своему «дядьке», что за неуважение к старшему я на первый раз высказал вам свое порицание.

– Слушаюсь, господин вахмистр! – глухо произнес Степан вскакивая.

– Садитесь и больше не лезьте поперек батьки в пекло! А какова же роль офицеров в этом большом и важном воспитательном процессе, спросите вы, – продолжил после небольшой паузы Вронский, – отвечаю: офицеры школы считают традиции, которыми издавна жили и живут в Школе, чисто товарищескими, нисколько не затрагивавшими ничьего самолюбия, и, любя своих юнкеров, наверное, повторяют юнкерскую молитву, сочиненную корнетом Михаилом Лермонтовым, чаще, чем «Отче наш!»

2

Пока новички получали дружеские наставления и знакомились с традициями Славной Школы, настал полдень.

Трубач подал хорошо знакомый кадетам сигнал «сбора», и тотчас же по всем помещениям эскадрона послышались требовательные «корнетские» голоса:

– Всем строиться! – первым подал команду взводный.

– Молодежь… опаздывать?..

– Ходу… ходу…

– Последнему пачку нарядов!

Не прошло и минуты, как все «сугубцы» уже стояли в строю, с интересом наблюдая за нарочито медленно выходившими из спальни господами «корнетами», у которых каждый шаг явно был уже многажды просчитан. И когда через две минуты после сигнала дежурный офицер ротмистр Панаев четким кавалерийским шагом вышел из комнаты, эскадрон в полном составе стоял в безукоризненном строю.

– Здравствуйте, господа, – приветствовал юнкеров офицер.

– Здравия желаем, ваше благородие, – ответил почти в один голос эскадрон, и Степан в этот момент почувствовал в глубине души, что кадетская вольница закончилась – и теперь с него будут спрашивать, как с человека по-настоящему военного.

– Ведите, вахмистр, – благожелательно промолвил ротмистр и, надев фуражку, направился по коридору к лестнице.

– Эскадрон, правое плечо вперед, ма-а-а-рш-ш, – протяжно и звонко пропел вахмистр.

Эскадрон, словно единый четкий и звонкий организм, неторопливо, с чувством собственного достоинства направился через коридор и проходной зал, увешанный фотографиями различных выпусков Школы, в полуподвальный этаж, где находилась столовая.

К своему великому удивлению, под лестницей Степан увидел хорошо знакомое ему по отцовской батарее трехдюймовое орудие.

– А это-то здесь зачем? – удивленно шепнул он вахмистру Вронскому, спускающемуся по лестнице рядом.

– Р-разговорчики в строю! – строго предупредил взводный.

– На этой пушке юнкера знакомятся с артиллерией, – ответил вахмистр Степану позже, когда рассаживал новичков за столом.

Столовая, расположенная в длинной полуподвальной зале с каменным полом, делилось арками и колоннами на две части. Ошуюю[2] за столами помещались юнкера эскадрона, одесную – юнкера сотни, которых Степан увидел здесь впервые. Казаки показались ему народом мрачным, солидным и на первый взгляд не имеющим щеголеватости господ «корнетов».

– Пашков, не озирайтесь по сторонам! – сделал замечание Вронский. – Займитесь лучше трапезой.

– Слушаюсь, господин «корнет»!

– Не ставьте локти на стол, – одернул уже соседа Степана взводный, – где вы воспитывались?

– В Московском кадетском корпусе, господин «благородный корнет»! – вскочил с места тот.

– Садитесь и соблюдайте правила этикета!

– А вы, Семенов, – обратился вахмистр к новичку, сидящему напротив Степана, – почему наклоняетесь к тарелке? Не знаете, как кушать правильно?

– Надо подносить столовые приборы с едой ко рту, а не наклоняться сами к приборам или тарелке, господин «благородный корнет», – отрапортовал юнкер вскакивая.

Замечания подобного рода сыпались на головы новоявленных юнкеров как из рога изобилия.

Закончив трапезу раньше всех, Степан по кадетской привычке сразу же выскочил из-за стола.

– Пашков, на место! – услышал он грозный окрик и тут же замер на месте.

– Почему разбросаны ваши столовые приборы? Вам напомнить, как надо заканчивать трапезу?

– Никак нет, господин «благородный корнет»! О том, что я закончил трапезу, должны свидетельствовать вилка и нож на моей тарелке, расположенные параллельно.

– Запомните, господа, что соблюдение правил этикета за столом – показатель культуры человека, – назидательно промолвил вахмистр, кинув скептический взгляд одесную.

Ротмистр Панаев, фланирующий между арками с озабоченным лицом, всячески делал вид, что не замечает этого своеобразного «цука», лишь иногда довольно тактично сбивая спесь с наиболее заносчивых «корнетов», в пылу воспитания «молодежи» пренебрегавших традиционными правилами. Досталось от него и вахмистру Вронскому, который, чтобы утихомирить расшалившегося за столом первокурсника, еще явно не выросшего из кадетских штанишек, заставил его приседать.

– Господин вахмистр, вы манкируете традициями Славной Школы, которые не рекомендуют «цук» в общественных местах.

– Прошу прощения, господин ротмистр, – смутился Вронский, – я явно перестарался. Больше такого не повторится, Лев Аркадьевич.

– Вот и хорошо, вот и ладно, – добродушно промолвил Панаев.

Позже Степан узнал, что казачьи офицеры, не признававшие традиций Славной Школы, не терпели беспорядка и шума в столовой и ослушников, будь то юнкера или казаки, наказывали самым строжайшим образом. И потому подобные воспитательные процессы происходили лишь тогда, когда в столовой дежурили офицеры эскадрона.

Так с первого дня пребывания в Славной Школе Степан в полной мере почувствовал, что первое его незавидное звание «сугубого зверя» оправдывается в полной мере.

К концу этого нескончаемого дня – после братания с другими новичками-кадетами, более подробного знакомства с традициями Славной Школы, заслуженного и не заслуженного «цука» – Степану хотелось лишь одного – поскорее улечься в кровать и поскорее забыться долгим сном под теплым одеялом.

И вот после вечернего чая и непродолжительного отдыха с очередными заслуженными и не заслуженными поворотами и приседаниями наконец-то прозвучала долгожданная команда «Отбой!».

Степан быстро разделся и, аккуратно сложив на тумбочку одежду, тут же юркнул под прохладную простыню, сладостно потянулся и устало смежил глаза.

Ему приснился чудный сон, где он, волнуясь и краснея, подсматривал за деревенскими купальщицами, а когда готов был схватить за руку краснощекую девку с развевающимися волосами, прикрывающими ее недоступную наготу, неожиданно раздался грубый окрик:

– Пашков, тревога!

По раз и навсегда усвоенной кадетской привычке немедленно реагировать на команду «тревога» Степан почти инстинктивно вскочил с кровати и начал торопливо одеваться. Только застегнув ремень, он вдруг понял, что, несмотря на команду, в спальном помещении стоит тишина, изредка прерываемая храпом или стонами спящих товарищей. А вместо взводного вахмистра Вронского у кровати стоял дежурный по эскадрону портупей-юнкер Бутман.

– Вас, что, не учили, как правильно складывать обмундирование? – спросил он.

– Учили, господин «благородный корнет», – пряча в глубине души свое разочарование, ответил он.

– Видимо, вас еще недостаточно тренировали. Напоминаю, свою одежду и белье вы обязаны укладывать в правильные квадраты: сначала китель, затем рейтузы, кальсоны и, наконец – носки. Вам все понятно?

– Так точно, господин «благородный корнет»!

– Слушайте мою команду: отбой!

Степан торопливо разделся, укладывая вещи по порядку, и только проверив, аккуратно ли все сложено, юркнул под одеяло, намереваясь досмотреть прерванный сон. Но не тут-то было. Вновь раздался недовольный голос Бутмана.

– Господин юнкер, вы недостаточно быстро разделись. Слушайте мою команду: «Подъем!» Одевайтесь. Будем тренироваться. – Только на седьмой раз, проверив специальным квадратом уложенную на тумбочке одежду, Бутман удовлетворенно сказал: – Теперь можете досматривать свой сон спокойно!

Когда на другой день Степан пожаловался об этом своему «дядьке», тот, дружески похлопав его по плечу, сказал:

– Терпи, казак, атаманом будешь! Придраться к действиям Бутмана нельзя. Он все делал согласно славным школьным традициям.

Дальше – больше. На следующий день Степан не успел вовремя встать по стойке «смирно» перед взводным вахмистром.

– Для улучшения внимания, развития «шлюза» и «шенкелей», – ровным голосом промолвил взводный, – назначаю вам двадцать классических приседаний на месте!

Вскоре на место дополнительной строевой подготовке и приседаниям пришла жестокая муштра, отличавшаяся большим разнообразием, для чего использовались спальни, коридоры и даже курительная комната, где на полу имелась борозда, по преданию проведенная шпорой Лермонтова и потому именовавшаяся «Лермонтовской», за которую «сугубым зверям» доступ был запрещен. Не дай бог если кто-то из них по недогляду или случайности переступал эту черту, то подвергался такому «цуку», что запоминал на всю жизнь.

Дежурные офицеры, находившиеся в дортуаре, делали вид, что ничего не замечают, так как понимали и ценили эту систему, сочувствовали ей и сами ею в свое время были воспитаны.

«Оказывается, преподаватели и старшекурсники всячески стараются весь первый месяц в училище сделать для нас невыносимо тяжелым, – с горечью поделился Степан своими наблюдениями с Терентием, которого по прибытии в Славную Школу зачислили во взвод вахмистра Вронского.

– Но это же все временно, – отозвался друг, еще не в полной мере ощутивший на себе все прелести «цука», – надо потерпеть! Перед убытием в училище отец мне прямо сказал, что основная цель столь жестких мер – избавиться от слабохарактерных, нерешительных воспитанников.

– И в самом деле, – согласился Степан, – за неделю, что я нахожусь в училище, только в нашем взводе, не выдержав испытания, ушли в пехотные и артиллерийские училища кадет и три гимназиста-реалиста…

– Вот видишь! – воскликнул Терентий, – то ли еще будет, когда начнется конная подготовка!

– Будем прыгать через «лошадь»! – обрадовал юнкеров на построении взводный.

Но вместо того чтобы вести свое подразделение в конюшни, вахмистр Вронский почему-то скомандовал всем спуститься в нижний этаж, в так называемый «гербовый зал», где происходили гимнастические занятия и стояли соответствующие снаряды. К удивлению юнкеров, посреди зала стояла не обещанная лошадь, а гимнастический конь, замерший в ожидании новоявленных кавалеристов.

Мечтавшие о занятиях по конной подготовке, юнкера разочарованно наблюдали за приготовлениями Вронского, который, построив взвод, несколько минут разминался, а затем, разогнавшись, блестяще осуществил опорный прыжок.

В рядах новичков послышались радостные восклицания, а кто-то даже пытался кричать «браво» и аплодировать.

– Впредь за разговоры в строю я буду строго наказывать, – прервал щенячье выражение восторга вахмистр, – если будете любить гимнастику так же, как я, то даже если из вас не выйдет хороший спортсмен, то обязательно получится прекрасный кавалерист. Ибо конь чувствует каждое движение только хорошо натренированного человеческого тела и, соответственно, реагирует на это раньше, чем вы используете уздечку. Хороший гимнаст, к вашему сведению, может без устали проскакать полсотни верст на коне, нисколько его не запалив. Кони прекрасно понимают не только команды, но и тон, каким они были отданы. Недаром один мудрец сказал: «Лошади – это те же люди, только лучше»!

– Вам все понятно? – спросил взводный, окинув изучающим взглядом внемлющую каждому его слову молодежь.

– Так точно, господин «благородный корнет», – почти в один голос ответили юнкера.

– Сегодня ознакомительное занятие, – заявил вахмистр, – и поэтому те из вас, кто уверен в успешном покорении гимнастического коня, могут разминаться и попробовать себя в опорном прыжке. Остальные, пока есть такая возможность, ознакомьтесь с историей и доблестью кавалерийских полков Русской императорской армии, в некоторых из которых вам когда-нибудь посчастливится служить. – После этих слов он указал на стены зала, которые были сплошь увешаны щитами, раскрашенными в полковые цвета, на каждом из которых была указана краткая история полка и его отличия.

По давней традиции Славной Школы, – начал терпеливо объяснять Вронский, заметив на лицах своих подопечных искреннее недоумение, – сейчас для каждого юнкера младшего курса главным предметом является «словесность» или «дислокация». Эти понятия обязывают каждого «молодого» в возможно краткий срок изучить во всех подробностях и деталях не только всё относящееся к 72 полкам регулярной кавалерии, но также имена и отчества всего начальства, и в первую очередь юнкеров старшего курса, с добавлением того, в какой полк он намерен выйти! Напоминаю, что для быстрейшего усвоения вами всей этой науки господа «благородные корнеты» будут без стеснения экзаменовать вас в любой час дня и ночи и в любом месте. Будут будить по ночам, ловить в коридоре и столовой, в церкви и манеже, заставляя перечислять гусарские, драгунские или уланские полки, или объяснять подробности и историческое происхождение той или иной формы. Все это будет происходить до тех пор, пока вы не сдадите экзамена своему «дядьке».

Терентию было легче запоминать все, что первокурснику необходимо было знать о кавалерии и кавалерах, потому что отец его служил в кавалерии и за время службы успел поменять не один конный полк. К тому же в семье издавна бытовала традиция, обязывающая всех членов семьи знать о взводе, эскадроне, части, где служил отец, все, что необходимо образованному военному человеку. Видя, что Степан из-за недостаточного знания «главного предмета» то и дело «отрабатывает» наряды вне очереди, он вплотную занялся его теоретическим кавалерийским образованием. И даже снабдил друга отцовской богато иллюстрированной книгой форм всех полков кавалерии с цветными изображениями и подробным описанием, изданной Главным штабом. И забота друга пошла впрок.

Через полмесяца Степан уже мог в любое время дня и ночи почти без запинки ответить даже на самые каверзные вопросы неугомонных «корнетов».

Видя явный прогресс в усвоении Степаном «главного предмета», юнкерский «дядька» Своевский не преминул его проэкзаменовать.

– Молодой, пулей назовите полчок, в который я выйду корнетом? – спросил он однажды, поймав своего подопечного в коридоре.

– В 12-й гусарский Ахтырский Её Императорского Высочества великой княгини Ольги Александровны полк!

– А скажи мне, братец, какого цвета доломаны у гусар Ахтырского полка?

– Коричневого, – уверенно ответил Степан.

– А какова история ахтырского гусарского доломана? – спросил, хитро прищурившись «корнет», полагая, что для большинства молодых это вопрос на засыпку.

– После взятия русскими войсками Парижа в 1814 году ахтырцы стояли в местечке Аррас, когда императорский адъютант передал приказ о проведении в побежденной столице высочайшего смотра, чем поверг гусар в уныние. Это и понятно, ведь за время военной кампании гусары поизносились так, что больше походили на оборванцев с площади Бастилии, чем на кавалерийскую часть. Выход из положения нашел командир полка полковник Денис Васильевич Давыдов. Он не раз наблюдал, как мимо их бивуака в Париж направлялись по своим делам степенные монашки из стоящего рядом монастыря капуцинок, цвет одеяний которых полностью совпадал с цветом доломанов. Приняв неожиданное решение, он пришел к настоятельнице монастыря и обаял ее своими стихами и песнями так, что та была готова взять на постой весь полк. Но Денис Васильевич отказался от такого предложения и только попросил у аббатисы несколько штук коричневого сукна. Монашка сразу, без разговоров не только выделила самую лучшую ткань, но и вместе со своими сестрами во Христе пошила обмундирование для всего полка. Император Александр I остался доволен видом и выправкой ахтырских гусар, а узнав об инициативе полкового командира, искренне удивился и повелел им впредь носить только коричневые доломаны, несмотря ни на какие реформы и последующие указания!

– Отлично! Да вы просто растете в моих глазах! – радостно воскликнул Своевский. – Считайте, что свой традиционный экзамен вы уже наполовину сдали.

Но не все господа «корнеты» были так благожелательны к Степану. Его то и дело ставили в тупик вопросы, явно не относящиеся к кавалерии и армии вообще.

– Молодой, что такое механика? – неожиданно спросил Степана «корнет» Заварзин, поймав его в коридоре.

– Не знаю, господин «благородный корнет», – честно признался Пашков.

– За незнание вот вам наказание: пятьдесят приседаний.

Дождавшись, пока «сугубец» справится с заданием, «корнет», многозначительно усмехнувшись, заявил:

– Механика есть не что иное, как абстракт феноменальной глупости. Запомните это, молодой.

Незадолго до принятия присяги взводный вахмистр Вронский, будучи дежурным по роте, глубокой ночью поднял Степана по «тревоге» и, не дожидаясь, пока тот окончательно проснется, неожиданно задал вопрос:

– Скажи-ка мне, братец, в каком полку намерен служить ваш взводный?

– В 5-м гусарском Александрийском Её Величества Государыни Императрицы Александры Фёдоровны полку! – отрапортовал Степан, окончательно просыпаясь.

– Почему александрийских гусар в армии называют «Черными» и «Бессмертными»?

– «Черными» – потому что в царствование императора Павла I Александрийский легкоконный полк получил свои знаменитые черные доломаны и ментики. «Бессмертными» александрийцев стали называть после знаменитого сражения русской армии с французами, происходившего летом 1813 года у села Кацбах. Во время этого боя александрийцы, с временно командующим полком полковником князем Мадатовым, составляли одну бригаду со своими прусскими союзниками «Гусарами Смерти». Пруссаки носили черные мундиры и «Адамову голову» на киверах. После ряда блестящих атак этой бригады, во время проливного дождя, прусский генерал Блюхер подъехал к александрийцам, забрызганным грязью «с киверов до пят», и поздравил их с блестящей атакой, полагая, что это его «Гусары Смерти». Когда выяснилась ошибка, то князь Мадатов с гордостью доложил прусскому генералу, что это не «Гусары Смерти» блестяще атаковали противника, а «Бессмертные гусары». С тех пор александрийцы с честью носят это заслуженное в бою наименование.

– Ваши познания просто блестящи, Пашков, – удовлетворенно промолвил взводный, – если вы и остальные предметы будете знать по высшему баллу, то из вас выйдет настоящий офицер! Доложите своему «дядьке», что первый свой сугубый экзамен вы уверенно выдержали!