Львов – Петроград. Ноябрь – декабрь 1914 года

1

После захвата Львова русскими войсками в городе многое изменилось. Уже в сентябре на многих купеческих лавках и заведениях, взамен австро-немецких, появились русские вывески. Все парикмахерские вывесили над своими «салонами» надписи – «Центральная парикмахерская», а лавочники сподобились разукрасить свои магазины вывесками «Первейший» и даже «Наипервейший». Таким образом, во Львове все парикмахерские стали центральными, а лавки первейшими.

Переводы на русский язык различных объявлений и рекламных плакатов, которые публиковались во Львове, нередко перепечатывались русской прессой как курьезы для потехи своих читателей. Так, прославилось объявление одного из кинотеатров, где название фильма «Wszystko za korone» («Все за корону») было переведено как «Все за крону», то есть «30 копеек» (австрийская денежная единица крона, по-польски – korona, равнялась по курсу 30 копейкам).

Единственное нововведение, которое не прижилось во Львове, – это перевод часов на петроградское время. Львовяне не собирались вставать на час раньше, продолжая, как и прежде, пробуждаться ото сна в привычное для них время, так что в утренние часы улицы города были пустынными.

Только к полудню открывались лавки и присутственные места, движение на улицах оживлялось. На бульварах появлялись по-европейски нарядно одетые красавицы польки с элегантными мужчинами в гражданской одежде, но чаще с русскими офицерами под руку.

Лишь с наступлением сумерек улицы опять пустели, а в темноте было трудно даже различить их очертания, потому что из соображений экономии в 9 часов вечера гасли все фонари, за исключением проспектов.

Еще раз оживлялись улицы около 10 часов вечера. Это возвращались домой посетители кафе и ресторанов, а также публика из театра в Городском казино, а также из театра «Casino de Paris», чтобы успеть к дверям своих домов до наступления комендантского часа. Несмотря на введение по ночам пропусков, многочисленных военных патрулей и близость фронта, в городе почти не чувствовалось военное положение. Все вокруг дышало размеренной мирной жизнью. Только частые военно-санитарные поезда, увозящие в глубокий тыл из городских военных лазаретов израненных в боях солдат и офицеров, да перегруженные солдатами и офицерами трамваи, курсирующие почти круглые сутки, говорили о том, что русская армия в Галиции надолго. Только высшее командование знало о том, что, пытаясь выйти из горных теснин и узких ущелий на оперативный простор Закарпатья, армейские корпуса надолго застряли в горах. И что теперь все во многом будет зависеть от успехов русских войск в Восточной Пруссии.

В конце октября Военно-санитарный поезд № 163, носящий имя великой княгини Ольги Александровны, прибыл во Львов. Для встречи родной сестры императора в парадных залах главного вокзала собрались представители Общедворянской организации и приглашенные на торжество представители Красного Креста, всех военных и гражданских властей во главе с военным генерал-губернатором Галицийской области графом Бобринским, который от имени всех присутствующих поблагодарил великую княгиню за великую милость – посещение города и ее огромный вклад в дело оздоровления страждущих воинов. Затем состоялось торжественное молебствие. После этого Ольга Александровна пригласила делегацию львовян посетить военно-санитарный поезд своего имени, состоящий из десятка окрашенных белой краской вагонов с красными крестами. Кроме вагонов с койками для раненых, в состав поезда входили вагон-перевязочная, вагон-операционная, вагон-кухня, приспособленный для одновременного приготовления пищи для пятисот человек, вагоны для персонала, цейхгауз.

Анна, которая все время, с момента прибытия поезда на вокзал, была рядом с сестрой Ольгой, теперь с упоением рассказывала гостям о современном оборудовании санитарных вагонов.

– Здесь у нас оборудованная по последнему слову медицинской науки операционная, – с гордостью указала она на просторный салон, с огромным фонарем над покрытом белой клеенкой столом, и рядами стеклянных шкафов с самыми необходимыми инструментами.

– А к чему же здесь пилы? – с искренним удивлением спросил один из гостей, указывая на холодно блестевшие операционные орудия самых разных размеров, занимающих целый шкаф.

– А это для того, чтобы лечить раненых от гангрены, – уклончиво ответила сестра Ольга, уловив во взгляде Анны некоторое замешательство.

– Да, это самое радикальное средство от гангрены, – уверенно промолвила Анна, приглашая гостей следовать за ней дальше.

Обходя вагоны, генерал-губернатор беседовал с персоналом поезда, а затем сфотографировался в общей группе. В окружении скромно одетых в серые платья и белые передники сестер Ольги и Анны генерал в своей адъютантской форме с боевыми и служивыми наградами на груди получился на фотографии особенно блестяще.

Несмотря на стремление Ольги Александровны поскорее попасть в Проскурово, где после крупной операции скопилось огромное количество раненых, великой княгине пришлось уступить просьбе генерал-губернатора и посетить ряд достопримечательностей города, а также организованные государыней императрицей подвижные склады и центральный склад во Львове, предназначенные для снабжения госпиталей и лазаретов бельем и другими предметами. Там же сестра императора наблюдала работу питательного пункта при подвижном складе, когда за несколько часов во время остановки поезда пункт накормил эшелон в 800 человек.

Наконец, после званого обеда, устроенного в здании ратуши для персонала военно-санитарного поезда, на котором были провозглашены тосты за победу русского оружия и скорейший захват Берлина и Вены, за здоровье страждущих русских воинов, и быстрого прощания на вокзале, краснокрестный эшелон направился по своему основному назначению, в Проскурово.

Анна прекрасно понимала нетерпение, с которым сестра Ольга ждала прибытия поезда в этот небольшой польский городишко. Она сама не могла дождаться момента, когда окажется там. Ведь в Проскурово, после кровопролитных боев в Карпатах, стояли на отдыхе Ахтырский гусарский полк, где воевал ее суженый, там же проходил службу и тайный жених великой княгини ротмистр Куликовский. Чем ближе подходил поезд к заветной станции, тем учащённей билось сердечко сестры Анны, тем явственней проступал румянец на лице сестры Ольги.

Несмотря на близость фронта, командир Ахтырских гусар полковник Кулжинский, первым узнав о том, что в санитарном поезде прибывает Шеф полка, великая княгиня Ольга Александровна, устроил на вокзале торжественную встречу. Прибывший поезд встретил самым бравурным тушем полковой оркестр. К подножке вагона Её Высочества была постлана ковровая дорожка, которая вынималась из обоза лишь в самых торжественных случаях. При появлении Ольги Александровны, скромно одетой в серенькое платье сестры милосердия, оркестр заиграл «Боже Царя храни…», и все, находящиеся на станции солдаты и офицеры 1-го эскадрона 12-го Её Высочества великой княгини Ольги Александровны полка, самозабвенно подхватили слова российского гимна.

При сошествии Ольги Александровны на перрон прозвучала команда полкового командира:

– Смир-р-но-о! На кра-ул! Шашки вон! – Лермонт четким строевым шагом приблизился к Шефу полка и коротко доложил:

– Ваше Императорское Высочество, Ахтырский гусарский генерала Дениса Давыдова, Вашего Императорского Высочества полк после выполнения боевой задачи находится на отдыхе.

Вместо ответа великая княгиня подала полковнику руку, тот, став на одно колено, ее самозабвенно поцеловал.

– Я рада приветствовать вас, Сергей Николаевич, а в вашем лице всех офицеров и нижних чинов гусарского Ахтырского полка! Я наслышана о ваших боевых успехах и искренне рада, что вы с честью оправдываете мой девиз «Быть, а не казаться»!

– Ур-р-а-а! Матушке нашей, Ольге Александровне, – провозгласил полковой командир, и звонкое, многоголосое «Ура!» волнами прокатилось сначала по перрону, а затем по станционной площади, где были построены 2-й, 3-й и 4-й эскадроны.

– Вы чем-то озабочены, Ваше Высочество? – заметив на лице великой княгини легкую грусть вместо радости от встречи с подшефным полком.

– В этот радостный для меня день я, увидев вас, вспомнила о прекрасном отце-командире ахтырцев, вашем предшественнике полковнике Николае Васильевиче Трингам, погибшем в бою. До сих пор не могу привыкнуть к потерям дорогих мне людей.

– Мы все под Богом ходим, Ваше Высочество, – философски заметил полковой командир и, перейдя на официальный тон, предложил:

– От имени офицерского собрания полка я приглашаю Вас и весь персонал поезда на торжественный ужин, посвященный чествованию Георгиевских кавалеров, награжденных за героизм, проявленный в Карпатах, – объявил полковник, еще раз приложившись к ручке сиятельного и прелестного Шефа полка.

– Я обязательно буду на вашем торжественном ужине, но, как вы сами понимаете, сейчас я должна сделать необходимые распоряжения. У меня уже побывал представитель «Красного Креста», который торопит с отправкой раненых. После организации обязательных медико-санитарных работ я обязательно подниму тост за славных гусар – ахтырцев, – приняла приглашение великая княгиня, – а что, бои в Карпатах и в самом деле были тяжелыми? Большие потери? – неожиданно спросила она.

Видя, что полковник несколько замялся, отвел от нее взгляд, Ольга Александровна требовательно произнесла:

– Хотя бы о положении в своем подшефном полку, Сергей Николаевич, я могу знать?

– Потери небывалые, Ваше Высочество, – с горечью в голосе промолвил Кулжинский, – за время боев в Галиции и в Карпатах наш гусарский полк потерял до сотни человек убитыми и ранеными…

– А как офицеры? – невольно вырвалось у великой княгини.

– Из тех, кого вы знаете лично, погиб командир 4-го эскадрона ротмистр Панаев…

– Как, Борис Аркадьевич погиб? – удивленно воскликнула Ольга Александровна.

– Да, Ваше Высочество!

– Какой ужас, – воскликнула великая княгиня, но тут же взяв себя в руки, уже спокойно промолвила: – Расскажите мне, как это было.

– Австрийская кавалерийская бригада заняла прочную оборону, и для выполнения боевой задачи, поставленной командованием, в атаку были брошены два эскадрона ахтырцев. Впереди одного – Борис Аркадьевич Панаев, впереди второго – брат Гурий Аркадьевич. Гусарам предстояло промчаться две версты, преодолеть длинную плотину, на дальнем конце которой за колючей проволокой и засел враг. Путь выглядел непреодолимым, а атака – обреченной. Начальник дивизии Каледин некоторое время размышлял, стоит ли так рисковать. Тогда Борис Панаев сам вызвался возглавить атаку. В дивизии его мнение ценили и потому прислушались и на этот раз.

Во время атаки первая пуля ударила Бориса в ногу. Но он остался на галопе. Вторая попала в живот. Однако, превозмогая боль, ротмистр продолжал скачку впереди эскадрона. И вот они – австрийцы. Началась рубка. Под руку попался австрийский офицер, и Панаев решил взять его в плен: схватил за горло, но в последний момент австрияк успел сделать выстрел. Револьверная пуля попала Панаеву в висок. Не стало командира, но ахтырцы спустя мгновения уже праздновали победу. Целая австрийская бригада бежала под натиском двух эскадронов. 80 австрийцев осталось лежать на земле, 50 было взято в плен. Гусары потеряли убитыми только одного ротмистра Панаева. Это походило на чудо, так как Борис вел своих людей под ураганным пулеметным и шрапнельным огнем.

– Герой достоин Георгиевского креста, – заявила великая княгиня. – Это страшная действительность войны, но мне и к этому надо привыкать. Я хотела бы встретиться с братьями Панаевыми, чтобы выразить им свое соболезнование, – после небольшой паузы добавила великая княгиня.

– С большим сожалением хочу уведомить вас, Ольга Александровна, что две недели спустя после гибели старшего брата погиб в бою второй по старшинству брат – Гурий Аркадьевич. Это случилось в Галиции. Австрийцы предприняли контрнаступление на позиции 48-й пехотной дивизии генерала Корнилова. Им почти удалось окружить нашу пехоту, и тогда 12-я кавалерийская дивизия поспешила на выручку, получив приказ Брусилова: «Дивизии умереть. Умирать не сразу – до вечера». Начальник дивизии распорядился спешить три полка и принять бой по пехотному. Так можно было продержаться до вечера и, стало быть, выполнить приказ.

Ахтырский гусарский полк остался верхом в резерве. Вскоре пригодились и верховые гусары. Им выпала честь переломить ход рукопашной схватки, которая разгорелась по фронту. Пока кони неслись в гущу боя, четыре эскадрона попали под шквальный огонь. Тогда кроме Николая Васильевича Трингам и Гурия Аркадьевича Панаева погибли два офицера и 44 нижних чина. Но задачу ахтырцы выполнили.

После этих слов возникла продолжительная пауза. Великая княгиня, попав «с корабля на бал» (если можно так сказать), с превеликим трудом уясняла для себя ту кровавую цену, которую платил ее подшефный полк в первый год войны.

– Разрешите представить вам нового командира первого эскадрона ротмистра Куликовского Николая Васильевича, – прервал явно затянувшееся молчание Кулжинский.

Эти слова вывели Ольгу Александровну из молчаливого оцепенения, на щеках ее неожиданно заиграл румянец, а глаза ее устремились на правый фланг застывших в пешем строю гусар.

– Оный офицер будет из петербургских кавалергардов, – начал объяснять свое решение о назначении пришлого офицера командиром эскадрона полковник Кулжинский, заметив в глазах Шефа полка живой интерес, – в боях показал себя смелым рубакой и молодцом, – продолжал он, направляясь к замершему по команде «Смирно» строю, – скажу больше, в прошедших боях умело и результативно командовал эскадроном, за что заслужил искреннюю любовь подчиненных. За недавние бои представлен к ордену Святого Георгия 4-й степени…

– Да! Да! – кивала невпопад головой великая княгиня, убыстряя шаг. Лишь в нескольких метрах от ротмистра, стоящего на правом фланге своего эскадрона, она резко остановилась, поджидая полковника.

– Ваше Высочество, ротмистр первого эскадрона Ахтырского гусарского генерала Дениса Давыдова, Вашего Императорского Высочества полка ротмистр Куликовский, – сделав шаг вперед, представился офицер.

– Я искренне рада знакомству, – с трудом сдерживая волнение, промолвила великая княгиня.

Только Анна, единственный человек из сиятельного окружения великой княгини, понимала, что творится сейчас в душе сестры Ольги. Накануне она поделилась с ней радостной вестью о том, что ее брат Николай намерен в скором времени издать высочайший указ о расторжении её брака с герцогом Ольденбургским и позволит ей обвенчаться с любимым, что ради этого она готова отказаться от чего угодно – титула, жизни в царских чертогах, цивильного листа, прав её потомков на российский престол, – только бы быть всегда рядом с любимым, не скрывать свою любовь к нему, как это вынуждена делать она теперь… Она искренне удивлялась той выдержке, которую проявила Ольга Александровна при встрече со своим тайным суженым. Не меньшей выдержки стоила эта встреча и ротмистру, который после «знакомства» с Шефом полка стоял, закусив до крови губу.

Внимательно наблюдающая за всем происходящим, Анна заметила и это. И когда сестра Ольга с полковым командиром направились на привокзальную площадь, для того чтобы приветствовать построенных там гусаров, она, немного приотстав, незаметно сунула в руку ротмистра Куликовского шелковый платочек, за что была награждена благодарным взглядом влюбленного в великую княгиню офицера.

Торопливо шагая по перрону, Анна внимательно, с замиранием в сердце всматривалась в лица стоящих в строю гусар, словно надеясь найти среди них своего любимого, но его в строю подшефного эскадрона не было.

При приближении великой княгини вся привокзальная площадь огласилась мощными криками «Ур-р-а-а!».

Заметив на побледневшем челе сестры Анны покров нескрываемого уныния, а в глазах застывший вопрос, сестра Ольга благожелательно промолвила:

– Вы, наверное, хотите что-то узнать о своем суженом? Так не стесняйтесь, спрашивайте.

– О своем женихе хотела слово замолвить, да боялась вас, сестра Ольга, от важного дела отрывать.

– Что ж, это дело житейское, – ласково взглянув на Анну, сказала великая княгиня и, повелительно топнув ножкой, неожиданно спросила у полковника:

– Сергей Николаевич, пока вы парады здесь разводите, моя дорогая сестричка места себе не находит. Не терпится ей суженого своего увидеть.

– Жениха? – удивленно воскликнул полковник, подготовивший для встречи с великой княгиней небольшую речь и явно раздосадованный тем, что этот светский пункт его плана срывается по вине какой-то перепуганной девицы, изредка выглядывавшей из-за спины своей начальницы. – Мои все в строю, – озабоченно промолвил он, – конечно, за исключением раненых и…

– Её суженый в драгунском Приморском полку служит, – прервала полкового командира Ольга Александровна, видя, как при его последних словах личико сестры Анны внезапно вспыхнуло.

– Полк недавно вышел из боя и находится здесь на отдыхе, – сообщил полковник Кулжинский, – так мы сейчас же все и узнаем, ибо мой хороший товарищ командир Приморских драгун полковник Слатин Михаил Николаевич, узнав о вашем прибытии в Проскурово, хотел лично засвидетельствовать вам свое почтение, – обрадованно воскликнул полковник.

– Я достаточно наслышана о славных действиях Приморских драгун, – промолвила великая княгиня, – и буду счастлива лично поблагодарить за это полкового командира приморцев.

Кулжинский тут же отправил своего адъютанта на вокзал, и вскоре оттуда торопливо вышел рослый, казацкого вида полковник в высокой, лихо заломленной папахе черного цвета с золотым знаком отличия полка и кокардой, в мундире цвета морской волны, перетянутом серебряным ремнем и золотой портупеей…

– Ваше Высочество, разрешите представиться: командир Приморского драгунского полка полковник Слатин. Полк после выполнения боевой задачи командования находится на отдыхе.

– Я рада приветствовать вас, господин полковник, и в вашем лице всех приморцев с достойным выполнением боевой задачи, – при этих словах Ольга Александровна протянула руку для пожатия, но Слатин, как истинный воспитанник Николаевского кавалерийского, преклонил колено и с большой осторожностью взял узенькую ручку великой княгини, пропахшую духами и лекарствами, и самозабвенно ее поцеловал.

– Михаил Николаевич, – обратилась Ольга Александровна к Слатину, – я хочу просить вас выполнить мою довольно необычную, интимную просьбу, которая касается двух влюбленных. Моя дорогая помощница сестра Анна места себе не находит от нетерпения поскорее жениха своего лицезреть.

– Может быть, вы поможете ей с суженым встретиться?

– Как звать-то доброго молодца? – быстро переборов внезапно проскользнувшую в душе неприязнь к девушке, в тон великой княгине спросил полковник и уже с отцовской любовью взглянул на зардевшуюся, как маков цвет, сестру милосердия.

– Степан Пашков, – тихо промолвила Анна.

– Поразительно! Поручик клялся мне, что у него никакой невесты нет и в ближайшее время не предвидится, – удивленно промолвил полковой командир. Заметив, как при этих словах недоверчиво и гневно сверкнули глаза девушки, он, чтобы ее упокоить, добавил: – Наверное, он сказал неправду, потому что уж очень хотел возглавить команду охотников.

– Конечно же. Степан всегда мечтал о ратной славе и непременно хотел пойти по стопам отца, – радостно закивала головой Анна, – а если он чего-то сильно захочет, то обязательно своего добьется, – с гордостью добавила она. – Господин полковник, я могу с ним встретиться? – спросила успокоившаяся было девушка.

– К сожалению, поручика Пашкова в Проскурове нет, – глухо промолвил полковой командир.

– А где же он? – впилась в глаза полковника девушка. Заметив в них нескрываемую горечь, чуть не плача, спросила: – Степан погиб?

– Что вы говорите? Господь с вами. Поручика Пашкова нет в списке погибших!

– Ранен?

– Нет!

– Так где же он? – с нескрываемым отчаянием в голосе спросила Анна.

– Пропал без вести…

– Но как это могло случиться?

– Поручик Пашков со своим отрядом охотников до прибытия основных сил сдерживал многократно превосходящие силы австрийцев. Когда войска вышли к мосту, который оборонял его отряд, в живых осталось семь человек. А его ни среди убитых, ни среди раненых мы так и не обнаружили…

– Что это значит? – спросила Анна, взглянув на расстроенную неприятным сообщением сестру Ольгу.

– А это значит, дорогая моя, что ваш суженый, возможно, находится в плену у австрийцев, – сказала она и, подойдя к девушке, нежно обняла ее, стараясь успокоить, – вполне вероятно, что он жив и здоров. Это сейчас самое главное.

Видя, что слова утешения не успокоили девушку, сестра Ольга деловито добавила:

– У нас с вами, голубушка, сегодня столько важных дел, что горе горевать просто времени нет.

Прощаясь с полковником Кулжинским, она еще раз пообещала:

– Я постараюсь управиться ко времени и непременно побываю у вас. И прошу вас непременно представить мне Льва Аркадьевича Панаева. А пока мы с сестрой Анной срочно займемся ранеными.

– Будет исполнено, Ваше Высочество! – взял под козырек полковник.

Распустив гусар по временным квартирам, полковой командир предложил шефу полка свой трофейный «мерседес», на котором великая княгиня и проехала по военным лазаретам, расквартированным в городке.

В первом же лазарете большинство раненых нижних чинов оказались под открытым небом. Как объяснил старший врач, все они вот уже несколько дней находились почти без пищи и медицинской помощи. Даже офицерам была сделана лишь первичная перевязка. Здесь не чувствовалось никакой заботы о раненых. Грязные, мокрые от дождя, буквально падающие от усталости сестры милосердия, казалось, делали свое дело из последних сил…

При виде этого превосходящего всякую меру безобразия любой человек мог потерять хладнокровие. Поэтому неудивительно, что великая княгиня взорвалась, увидев все это.

– Пригласите ко мне коменданта города и медицинского начальника, – еле сдерживая гнев, приказала она сопровождавшего ее комендатурского офицера.

Не прошло и четверти часа, как пред очи разгневанной Ольги Александровны предстали два полковника. Узнав о том, что их требует к себе сама сестра императора, они, бросив все дела, прибыли незамедлительно.

– Как вам не стыдно, господа офицеры, что отдавшие кровь за Отечество воины существуют в таких скотских условиях, – словно орлица, защищающая своих птенцов, накинулась на них великая княгиня, – я сейчас же дам телеграмму Его Величеству о вашей преступной халатности.

– Ваше Высочество, я сделал все, что было в моих силах. Но составы с интендантским имуществом застряли на подступах к Львову – и вот уже какие сутки там стоят, – заискивающе глядя в лицо разгневанной женщины, оправдывался комендант, – как только необходимое имущество прибудет, я сразу же лично проконтролирую обеспеченность военных лазаретов необходимым имуществом и продовольствием.

– А что вы на это скажете? – уже более спокойно обратилась великая княгиня к медицинскому полковнику, молча стоящему за комендантом. – Почему раненые до сих пор не получили необходимую медицинскую помощь?

– Беда та же, Ваше Высочество. Медицинское имущество тоже застряло где-то в дороге. Даже перевязочного материала нет. А то, что есть, приходится использовать многократно.

– Прошу за мной, – пригласила она полковников в одну из офицерских палаток.

Вид и состояние раненых, лежащих на соломе, чуть прикрытой брезентом, были ужасны. Отвратительный смрад от гниющих ран, казалось, заполнил всю палатку. У многих офицеров в ранах копошились черви. До смерти уставшие от бесконечного дежурства сестры милосердия щетками соскребали шевелящихся тварей прямо из ран, принося раненым неимоверные страдания. Только присутствие дам заставляло офицеров переносить страшную боль молча.

– А это что? – указала великая княгиня на червей, – неужели много ума нужно для того, чтобы как следует обработать и дезинфицировать раны?

– Медицинского персонала не хватает, – пытался объяснить военный доктор.

– А что вам мешает заняться своим прямым делом? Кстати, вы кто по специальности?

– Хирург, Ваше Высочество.

– Вот и идите в операционную, смените вашего коллегу, который, насколько я знаю, уже которые сутки без отдыха оперирует.

Медицинский полковник было кинулся к выходу, но его остановил неожиданный вопрос сиятельной сестры милосердия:

– Как специалист, объясните мне, почему все раненые в этой палатке с ампутированными конечностями?

– Ваше Высочество, из-за нехватки лекарств хирургам приходится делать ампутации, вызываемые не характером ранений, а исключительно появлением гангрены, – объяснил полковник и засучив рукава направился выполнять приказ сестры императора.

– Всех раненых из этого лазарета направляйте в военно-санитарный поезд № 163, – приказала она представителю Красного Креста.

– Но, Ваше Высочество, для передислокации в ваш поезд предназначен другой лазарет, с легкоранеными офицерами и генералами, и я настоятельно… – заискивающе глядя на великую княгиню, промолвил комендант.

– Господин полковник, – оборвала его великая княгиня, – позвольте мне определять контингент раненых для военно-санитарного поезда. Сейчас же организуйте транспортировку раненых из этого лазарета.

– Но, Ваше Высочество, здесь находится около трехсот раненых, а ваш состав, насколько я знаю, рассчитан всего на двести, – пытался настоять на своем полковник.

– Я найду место для всех, – сказала, словно отрезала, Ольга Александровна и, повернувшись спиной к коменданту, обратилась к Анне:

– Вот видишь, голубушка, некогда нам с вами ни горевать, ни веселиться, когда такие бездушные люди занимаются ранеными. Поручаю вам организовать отправку раненых из этого лазарета. А я просто обязана сдержать свое слово и поздравить своих подшефных Георгиевских кавалеров с великим событием. Я не прощаюсь с вами. Часа через два буду в поезде.

После того как великая княгиня уехала в свой подшефный полк, сестра Анна, явно стесняясь бравого вояки, китель которого украшали боевые ордена, неуверенно обратилась к коменданту:

– Господин полковник, сколько повозок вы можете выделить для отправки раненых на вокзал?

Комендант посмотрел на сестру милосердия сверху вниз и небрежно бросил:

– На погрузке, кроме вашего, стоят еще два военно-санитарных поезда. И в настоящий момент у меня лишнего транспорта нет.

– Но вы же видите, что эти люди крайне истощены и требуют немедленной медицинской помощи, – отстаивая свою правоту, уже более уверенно произнесла Анна, – я попрошу Ольгу Александровну, чтобы она не посылала телеграмму императору, – пошла она на женскую хитрость.

Услышав про телеграмму, полковник криво усмехнулся:

– Мамзель, на этом посту мне уже столько раз угрожали самыми страшными карами, что я к этому привык. Но с теми, кто со мной разговаривает по-человечески, я постараюсь помочь. И так, мадмуазель, только ради вас я выделю из своего резерва десять повозок и авто. Я думаю, что к полуночи вы управитесь.

– Благодарю вас, – искренне и удовлетворенно воскликнула сестра милосердия, – я знала, что вы настоящий полковник!

– Честь имею, сударыня, – щелкнул каблуками комендант и направился к своему авто, давая по дороге указание своему помощнику об организации погрузки раненых на поезд великой княгини.

Пока на улице выстраивались в колонну прибывшие повозки – обычные крестьянские телеги, в которых лежали набитые соломой тюфяки, Анна обговорила со старшим врачом лазарета очередность и порядок транспортировки раненых к месту погрузки на военно-санитарный поезд.

– В первую очередь необходимо отправить тяжелораненых и ампутированных, – предложил врач, – и офицеров, обязательно в первую очередь.

– Нет! – категорически ответила сестра милосердия, – будем отправлять тяжелораненых и ампутированных, в зависимости от тяжести увечья, а не от званий.

Вскоре первые телеги с ранеными потянулись в сторону вокзала.

Когда Анна с первой партией раненых и увечных прибыла на станцию, там уже стояли в готовности санитары и сестры милосердия во главе с начальником поезда капитаном медицинской службы Юрием Мефодьевичем Лозовским. Раздались его громкие и четкие команды, по которым людей, в зависимости от тяжести ранения, распределяли по вагонам. Нескольких нижних чинов из прибывших доктор сразу же отправил в операционную.

– Вы, сестра Анна, будете помогать мне в операционной, – безапелляционным тоном заявил он и легкой, бодрой походкой направился к вагону-операционной.

Анна поблагодарила офицера комендатуры за помощь и попросила его взять на себя весь процесс передислокации раненых из военного лазарета в военно-санитарный поезд, на что получила его искреннее заверение.

Железнодорожная станция наполнилась отрывистыми командами и стонами раненых, которых санитары аккуратно снимали с телег и укладывали на носилки. Но после долгой тряски в дороге даже легкие прикосновения вызывали у увечных боль. То и дело слышались успокаивающие голоса сестер милосердия:

– Потерпите, сердешные. Еще немного, и вы получите медицинскую помощь, еду и кровать с белоснежными простынями. Только потерпите немного…

Прибыл эшелон с пополнением, и к работе санитаров добровольно присоединились новобранцы, которые с любопытством расспрашивали раненых, что да как на фронте. Но вместо этого слышали лишь проклятия и стоны.

Проклятия и стоны раздавались и на операционном столе, когда доктор начал с помощью Анны снимать грязные бинты с раненного в живот унтер-офицера. Осколок снаряда словно ножом вспорол брюшнину, и теперь, чтобы внутренности не вывалились, Анне пришлось поддерживать их руками до тех пор, пока хирург не обработал все тело и внутренности раненого и не начал сшивать вспоротую осколками кожу. Чтобы воющий от боли унтер не шевелился, его за руки и ноги держали два дюжих санитара. Но и это не помогало до тех пор, пока раненый не потерял сознание.

Анне, уже достаточно насмотревшейся на страдания больных в общине сестер милосердия, было дико видеть такие нечеловеческие мучения, страшила брызжущая во все стороны кровь. К концу операции весь ее новенький, накрахмаленный халат был в кровавых пятнах. Но несмотря ни на что она с честью выдержала очередное испытание, ни на секунду не забывая, что от ее слаженной работы с хирургом во многом зависит жизнь людей. И сознание этого, своего высокого долга, сразу же отметало все ее страхи и колебания.

2

Погрузка шла полным ходом, когда на перроне появилась великая княгиня в сопровождении коменданта и командира гусарского полка Кулжинского.

– Что вы скажете, доктор? – увидев на площадке вагона вышедшего из операционной передохнуть между операциями военного врача, спросила Ольга Александровна.

– Отвратно, весьма отвратно, – возмущенно ответил он, – так не запускают больных даже в самых захудалых больницах…

– Благодарите за это местное начальство, – съязвила великая княгиня, возмущенно взглянув на коменданта, – но я думаю, что господин полковник непременно изменит свое отношение к раненым. А я постараюсь в следующий свой приезд тщательно проинспектировать военные лазареты.

– Нареканий больше не будет! – заверил комендант Ольгу Александровну и, пожелав ей счастливого пути, тут же откланялся.

– А где находятся ваши раненые? – спросила она у Кулжинского, проводив взглядом удаляющегося коменданта, – неужели и они находятся в таких же условиях.

– Как можно, Ваше Высочество, – явно оскорбился полковник, – все наши раненые вывезены первым же военно-санитарным поездом. Благо, что наш полк был одним из первых выведен из боев и отправлен на переформирование. Все тяжелораненые и увечные доставлены в Львовский военный лазарет. Со дня на день ждем уже первую партию нижних чинов и офицеров, прошедших полный курс излечения. Ротмистр Демченко недавно наведывался во Львов и уверял меня, что лечат там отменно.

– Спасибо, Сергей Николаевич, за вашу постоянную заботу о подчиненных, – искренне промолвила великая княгиня.

– Это же священный долг – заботиться о боевых товарищах, тем паче о раненых, – пожал плечами полковой командир, – это Вам огромное спасибо за то, что хоть немного расшевелили это интендантско-медицинское болото, которое допреж царствовало здесь.

Прощаясь, Ольга Александровна протянула для рукопожатия руку, но полковник Кулжинский снова, как истинный гусар, нежно облапил тонкую, пахнущую лекарствами ладонь и, опустившись на одно колено, самозабвенно прикоснулся к ней губами.

Когда поезд тронулся, раненые перестали стонать, но ненадолго. Вскоре состав разогнался и пошёл ровно, и тогда отовсюду снова стали слышны стоны.

– Что делать? Как облегчить страдание раненых? – запричитала молоденькая сестра милосердия, увидев Анну. Старшая сестра растерянно развела руками и вопрошающе взглянула на сестру Ольгу.

– Будем облегчать страдания воинов всеми доступными средствами, – уверенно промолвила великая княгиня, – пригласите ко мне сестру Пелагею.

Сестра милосердия, заполошно, по-бабьи всплеснув руками, кинулась в другой конец вагона, и вскоре в проходе появилась пожилая, похожая на монашку, женщина, с блестящим металлическим ящичком в руках.

– Сестра Пелагея, вы уже – не первый день на войне и прекрасно знаете, что необходимо делать, чтобы облегчить страдания раненых, – промолвила великая княгиня, с надеждой взглянув в суровое, покрытое оспой лицо сестры милосердия.

– А как же, матушка, – глухо ответила Пелагея, – с Божьего и вашего благословения, я постараюсь помочь сердешным. Но мне нужна опытная помощница.

Великая княгиня вопрошающе взглянула на Анну.

– Сестра Марфа достаточно опытна, – неуверенно промолвила она, с надеждой взглянув на девушку.

– Я сдюжу. Я все смогу, – уверенно ответила девушка, благодарно взглянув в глаза Анны.

– Сестра Анна, голубушка, я прошу вас пройти по вагонам и составить список особо нуждающихся в операции, – распорядилась великая княгиня.

– Но, сестра Ольга, кто же будет ассистировать в операционной?

– Не беспокойтесь. Мне это не впервой, – ответила великая княгиня.

В первом же вагоне с ранеными офицерами (которые при виде сестер милосердия старались вести себя более или менее галантно, однако не всем это удавалось), заметив молоденького корнета, который молча страдал, искусав в кровь губы, Анна подошла к нему и, положив на горячий, усыпанный бисеринками пота лоб свою прохладную ладонь, тихо произнесла:

– Потерпите еще немного, я отправлю вас в операционную, как только закончится очередная операция.

– Премного вас благодарю, мадмуазель, – попытался улыбнуться раненый, но в следующее мгновение его рот свела болезненная судорога, и он потерял сознание.

– Сестра Пелагея, скорее сюда, – воскликнула Анна.

Сестра милосердия быстро сдернула с раненого одеяло и, оголив бедро, вколола морфий.

– Не беспокойтесь, голубушка, – уверенно промолвила Пелагея, – молодой организм выдюжит. Вот только жаль, что ногу потеряет, – указала она на опухшую, посиневшую конечность, – его надо немедленно в операционную.

Анна указала шедшим за ней двум санитарам на раненого офицера и срывающимся от жалости к нему голосом распорядилась:

– Немедленно в операционную! Гангрена.

Санитары понятливо закивали головами и, аккуратно уложив раненого на носилки, неторопливо, стараясь не задевать за полки, направились в вагон-операционную.

В следующем вагоне, где размещались нижние чины, стоял невообразимый стон, который усилился лишь только сестры милосердия вошли в вагон. Здесь размещались тяжелораненые, а потому сестра Пелагаея колола морфием почти каждого второго. Вскоре стоны стали все глуше и глуше и, наконец, почти совсем стихли.

В следующем вагоне сестра Марфа неожиданно потянула Анну к одной из крайних полок, на которой вдоль стенки под окном лежал на спине закрытый под самое горло мужчина без ног, это было видно по одеялу. Он был без сознания или спал. Одного взгляда было достаточно, чтобы догадаться, что это был офицер. Об этом говорили и гладкая выбритость, и чистая, даже нежная, хотя и с загаром кожа на лице. Ампутированный спокойно, ровно дышал, и даже улыбался в забытьи, казалось, что он и не догадывался о своём тяжёлом увечье.

Анна глубоко вздохнула, подумав про себя, «как это странно, что у него в душе ещё шевелятся какие-то радостные чувства. Каково будет ему, когда он пробудится от своего глубокого сна?»

– Сестра Пелагея вколола раненому большую дозу морфия сразу же, как только его принесли из операционной, – объяснила сестра Марфа. – Я вас привела к нему, потому что в забытьи он частенько повторял ваше имя. Может быть, это кто-то из ваших прежних знакомых?

– Нет! – уверенно воскликнула Анна, еще раз внимательно вглядевшись в заостренное, бледное лицо офицера.

«Вот если бы на его месте был Степушка! – вдруг мелькнула у нее в голове шальная мысль, но она тут же начала гнать ее от себя. – Но это же лучше, чем безвестность. А он, мой милый, был бы здесь, рядом, под моим постоянным присмотром. И ему легче бы было перенести ампутацию, – продолжала будоражить ее все та же мысль. – Уж лучше неприглядная реальность, чем неизвестность, – заключила девушка и, стараясь заглушить подступившую к самому горлу боль, прикусила губу.

– Постарайтесь почаще навещать этого раненого, – сказала она сестре Марфе.

– А как же. Знамо дело, что постоянный уход страдальцу нужен.

К утру, согласовав с доктором очередность операций тяжелораненых, Анна собрала сестер милосердия и еще раз напомнила им о священном долге перед увечными воинами, и призвала сделать все, чтобы облегчить их страдания.

После этого она, сообщив великой княгине о состоянии раненых, вновь направилась по вагонам. Несмотря на бессонную ночь сестры милосердия трудились не покладая рук. Они перевязывали то одного раненого, то другого, сматывали в рулоны окровавленные бинты, смазывали раны, поили и кормили увечных чуть ли не с ложечки и как могли утешали их. Вскоре все вагоны, еще недавно будоражившие обоняние персонала поезда свежей краской, пропахли лекарствами.

Во время очередного обхода в одном из вагонов для тяжелораненых Анна заметила в гамаке нижнего яруса раненого с забинтованными головой и правой ногой. Он лежал, запрокинув голову и безжизненно свесив правую руку. Ни шинели, ни офицерской портупеи на нём не было, ворот гвардейского походного гусарского мундира был расстёгнут. На груди белел эмалью на золоте Георгиевский крест.

При виде гусарского мундира у девушки екнуло сердце. Лишь наклонившись почти вплотную, при свете дежурного фонаря она увидела незнакомое миловидное юношеское лицо, искривленное судорогой. Следующий за ней доктор в накрахмаленном и ещё не совсем обмявшемся новеньком халате, участвующий в ночном обходе тяжелораненых, остановился возле этого офицера, заботливо поднял и удобно положил его правую руку, укрепив её на кровати вдоль тела особым ремешком.

– Сестрица, – обратился он к Анне, – облегчите страдание этого мальчика… Необходимо постоянно смачивать поручику пересохшие губы губкой и чуть-чуть выжимать в рот… Я чувствую у него сильный жар, от которого он может сгореть… Да подложите ему под голову пару подушек, чтобы он не поперхнулся. Для него это может быть смертельно опасно.

Анна послала сестру Марфу за кипяченой водой и губкой, а сама собрала с пустующих гамаков подушки и, осторожно приподняв перевязанную голову раненого, подперла ее ими.

– Что с этим мальчиком, доктор? – обеспокоенно спросила она. – Он будет жить?..

Достав из нагрудного кармана халата маленький блокнот, доктор перевернул несколько страничек и, найдя нужную, глухо произнес:

– Поручик гусарского Александрийского Её Величества полка, Георгиевский кавалер, Виктор Петрович Наровчатов. Начальник полуэскадрона, получил ранение руки и контузию во время боя. Раны от осколков и ссадины, полученные при падении с лошади во время разрыва снаряда, первично обработаны в полевом лазарете. Прогноз полкового хирурга – неопределённый: если в рану попала земля и начнётся гангрена, то…

– Спасибо, доктор! – твёрдо произнесла сестра Анна. – Я уже знаю, что такое гангрена… Господи! Спаси и сохрани жизнь этого мальчика! – перекрестилась она на висевшую в торце вагона икону Николая Угодника с ярко горящей лампадой.

Когда Марфа принесла графин с водой и губку, Анна поставила лёгкий парусиновый стул к изголовью постели поручика и, смочив губку, провела по губам. И так повторяла до тех пор, пока юный гусар не открыл глаза. Окинув бессмысленным взором сестру милосердия, он болезненно сморщил лицо и шепотом произнес:

– Мама, мамочка, где же ты… – и тут же снова смежил глаза.

Девушка готова была разреветься от жалости к этому юноше, еще, наверное, не познавшему девичьей любви. Но вместо этого она взмолилась:

– Пресвятая Богородица! Мати Казанская, Владимирская, Фёдоровская! Спаси и помилуй раба Божьего Виктора… – запричитала шёпотом, словно простая русская баба, творя крестное знамение и вознося горячую молитву о здравии. Несмотря на большую практику в городском лазарете, она все ещё не привыкла к крови, увечьям и страданиям, составлявшим тяжелейшую часть её новой профессии…

«Где-то теперь мой Степаша?! – нежно подумала вдруг она о своём любимом. – Где он теперь? Какая судьбинушка ждет его?

Матерь Божья, Пресвятая Богородица! Мати Казанская, Владимирская, Фёдоровская! Спаси и помилуй раба Божьего Степана…»

Передав графин с водой сестре Марфе, Анна на минутку присела на соседнюю, пустующую полку вагона, чтобы передохнуть. Под монотонное бормотание старенькой санитарки, которая ласковым, грудным голосом сказывала молоденькому офицеру, который никак не мог заснуть, сказку, она задремала.

До Львова поезд шёл почти без остановок, останавливался ненадолго, чтобы залить воду в баки и загрузить уголь для паровозной топки. Очередная железнодорожная станция разбудила её гомоном, свистками и стуками за окном. Через полчаса поезд тронулся, и Анна снова задремала, но очень скоро очнулась, потому что рядом, в полной темноте услышала разговор раненых.

– …А я, Сереженька, всем видам отдыха предпочитаю псовую охоту! – послышался бас.

– Небось ваши края лесами богаты? – вопрошающе прозвучал высокий, юношеский голос с нижней полки.

– Да как вам сказать. Курская губерния, а особенно Белгородский уезд, нельзя назвать лесистыми. В основном поля да балки. Но эти многочисленные балки заросли густым лесом, и там водится множество самой разнообразной дичи.

– Что, и медведи есть?

– Нет! Откровенно скажу, Сереженька, – медведи в наши края не забредали, а вот волки любят устраивать в глубоких балках и оврагах свои лежбища. Кроме того, там лис и зайцев – видимо-невидимо. Так что славная охота бывает, особенно по чернотропу. У моего деда в Белгородском уезде поместьице, две деревни – Осколище и Пятницкое. Перед смертью он построил в Пятницком хорошую церковь, большую, с колокольней. Высокая, кругом далеко видать, саженей более двадцати в высоту, если из-под самого колокола посмотреть в даль, то в сотне саженей от села как на ладони предстает заросшая густым лесом пойма реки Оскол. Так вот в этих прибрежных лесах, тянущихся на многие версты, самое разлюбезное дело – псовая охота. В имении деда была довольно богатая псарня. Однажды, незадолго до войны, он пригласил меня на охоту. Для него это была непросто забава, а настоящий ритуал, с парадным построением всех борзятников и доезжачих со сворами борзых и гончих. Словно генерал, дед чинно принимал у главного псаря доклад, а затем неторопливо осматривал свое войско. Только после этого командовал на выдвижение к лесу. Помню, стояли мы в засаде, когда я заметил несущегося по ложбине матерого волка с ощетинившейся желтой шерстью на загривке. Чтобы не упустить серого, я с места пустил своего орловца в галоп, ему наперерез. Заметив меня, зверь, не останавливаясь, проскочил под ногами коня и кинулся в заросли. Напуганная лошадь испуганно шарахнулась в сторону, чуть было меня не сбросив. Я с трудом удержался в седле, и пока успокаивал и разворачивал своего коня, борзые, преследующие волка, были уже далеко.

– Ату! Ату его, – крикнул дед, увидев серого, и поскакал вслед за оглашающей окрестности громким лаем стаей.

Заметив собак, волк отвернул влево, и им пришлось доставать его в хорошую меру уже по рыхлому чернозему недавно вспаханного поля. Дружно подлетели к нему борзые и там, где догнали, там и остановили. Окруженный со всех сторон, серый, огрызаясь, вертелся волчком на одном месте, пока на помощь собакам не подоспел дед вместе с ловчим. Когда я прискакал, он, соскочив с лошади, несколькими ударами арапника повалил матерого зверя на землю, а затем с помощью псаря сострунил его, сдавив челюсти кожаной петлей. Почти неделю продолжалась псовая охота, во время которой я лично загнал трех волков, пяток лис и с десяток зайцев. Вот это охота, так охота!

С нижней полки неожиданно раздалось бессвязное отрывистое бормотание:

– Она была такой лучезарной и сказочно прекрасной… Словно ангел небесный сошел ко мне… Все были в нее влюблены… Она сияла не только для меня, а для всех, кто был в лазарете… Вы только не подумайте ничего дурного, моя любовь к ней была чисто платонической… Потом была операция, и я навсегда потерял ее… А недавно она мне присни… – Сереженька замолчал на полуслове.

Анна, неожиданно услышавшая этот необычный диалог, сидела не шелохнувшись, ничем не выдавая своего присутствия.

Вдруг с нижней полки послышался хрип и стон, после чего наступила зловещая тишина.

– Сереженька, – позвал любитель охоты, – Сереженька, почто вы замолчали? Вам плохо?

Анна встревоженно вскочила, разбудив дремавших на соседней полке сестер. Те мигом освободились от сна, встали, одна пошла к Сереженьке, другая зажгла дежурное освещение вагона. Через несколько минут по вагону уже шли санитары с носилками. Сестра посмотрела на Анну и с сожалением развела руками.

– Упокоил Господь душу Сереженьки нашего, – удрученно промолвила она, смахивая невольно набежавшую слезу.

При этих словах офицер, который только что с таким упоением рассказывал о псовой охоте, с горечью промолвил:

– Страшно, когда гибнут еще не познавшие жизнь мальчишки. Сереженька для меня за время лежания в лазарете совсем родненьким стал, – и, не стесняясь выступивших на глазах слез, глухо добавил: – Господь всегда почему-то забирает лучших из нас!

Санитары сняли обмякшее худенькое тельце молодого офицера с полки и, уложив на носилки, понесли в конец состава, где в последнем вагоне размещался морг.

Анна, уткнувшись в плечо сестры Марфы, беспомощно разрыдалась.

– Ну, что вы, матушка, не плачьте, – начала успокаивать ее Марфа срывающимся голосом, – если вы станете рыдать по каждому умершему от ран, то слез не хватит.

– Как вы можете такое говорить! – гневно воскликнула Анна, отрываясь от плеча сестры.

– Могу, матушка, – с вызовом взглянула на нее сестра Марфа, – вас сестра Ольга поставила над нами не для того, чтобы вы горе горевали, а для того, чтобы дело делали. А так, глядя на вас, скоро все сестры слезами зальются, а кто будет помогать раненым и увечным?

Глядя на Марфу, Анна неожиданно поняла, что эта неказистая на вид девушка, которая до сих пор так и не смогла выучить медицинскую латынь, намного сильнее ее не только физически, но и духовно. Взявшись за самую грязную работу, лишь бы попасть на фронт, она не только верила в свою значимость как милосердной сестры, но и своим личным примером всячески старалась помочь другим сестрам преодолеть психологический барьер, возникающий у нормальных людей в тяжелых условиях фронтовой действительности, отстраняясь от всего, что мешало оказывать профессиональную помощь выжившим в этой страшной войне солдатам и офицерам.

– Вы больше не увидите моих слез, – твердо промолвила Анна, – что столпились в проходе? Всем немедленно заняться своими делами, – строго взглянув она обступившим ее сестер милосердия, добавила она.

3

Во Львове с военно-санитарного поезда № 163 сняли умерших и развезли по военным лазаретам легко раненных.

Посоветовавшись с генерал-губернатором, графом Бобринским, который встречал поезд великой княгини, Ольга Александровна решила разместить на освободившихся местах тяжелораненых и ампутированных из львовских госпиталей.

– В Петрограде у раненых и увечных будет больше шансов выжить, – заявила она на замечание военного коменданта о том, что военно-санитарный поезд ее имени будет вновь перегружен.

Я прошу вас, Георгий Александрович, – обратилась великая княгиня к графу, – посодействовать скорейшей погрузке раненых и обеспечению нашего поезда всем необходимым. Кстати. По заверению военного коменданта станции Проскурова, где-то подо Львовом застряли составы с медицинским оборудованием…

– Я тотчас же разберусь, Ваше Высочество, – угодливо пробасил генерал-губернатор.

Через полчаса стараниями военного коменданта на станцию начали прибывать санитарные повозки с ранеными. Одновременно шла погрузка продуктов и медикаментов.

Ольга Александровна лично распоряжалась, кого в какой вагон направлять. Сестра Анна только успевала списывать имена новых пациентов с холщовых браслетов, закрепленных на запястьях. Большинство из тяжелораненых были в бессознательном состоянии или под действием морфия.

С последней партией раненых к военно-санитарному поезду прибыл старенький доктор чеховского вида с неизменной бородкой клинышком. Единственный из всех сопровождавших на поезд великой княгини раненых, он передал Ольге Александровне кипу историй болезней своих пациентов.

– Только вот незадача, Ваше Высочество, – с явным сожалением промолвил врач, – лишь на одного из пациентов у меня нет никаких документов.

– Как же так, – удивленно спросила Ольга Александровна, – неужели ничего нет?

– Молодого человека, по всей видимости, офицера, в лазарет привезли на телеге местные жители, русины, в бессознательном состоянии. Как объяснили его спасители, они нашли его в прибрежных зарослях, в прифронтовой полосе. Было видно, что этот человек ослаб от голода и долгого пути. Кроме того, на теле его я насчитал несколько серьезных недолеченных ран. После того как были сделаны все необходимые процедуры и перевязки, он несколько раз кратковременно приходил в себя, но явно не осознавал, что с ним. А в бессознательном состоянии все время звал: Аня, Аннушка. Вот и все, что мне известно, – раздосадованно развел руками доктор, – если вы его не возьмете, то мне придется сообщить о нем в жандармское управление. А не хотелось бы, по всему видно, что человеку пришлось многое перенести. Жалко.

– Неужели вы думали, что из-за каких-то формальностей я откажу в помощи раненому, – гневно промолвила великая княгиня, – вижу, не очень-то вы хорошего мнения обо мне…

– Что вы, что вы, Ваше Высочество, – явно сконфузился лекарь, – мир слухами полнится о том, что ваш военно-санитарный поезд, не в пример купеческим и общедворянским, берет самых безнадежных. За это честь вам и хвала.

Старичок поклонился великой княгине в пояс.

От таких слов и от поклона доктора у Ольги Александровны выступили на глазах слезы.

– Вам спасибо, милый доктор, – неожиданно расчувствовалась она, – а вашего больного, видит Бог, мы поставим на ноги. И я непременно расскажу ему о вас…

– Что вы, что вы, Ваше Высочество, – запротестовал старичок, – я лишь выполнял свой врачебный долг.

Подозвав санитаров, великая княгиня распорядилась перенести безымянного раненого из санитарной повозки в офицерский вагон, наказав сестре Анне приставить к нему постоянную сиделку.

Не прошло и часа, как паровозный машинист военно-санитарного поезда № 163 дал протяжный гудок, и состав резво тронулся в долгий путь. В жарко натопленных – чтобы раненые воины не переохлаждались, сбрасывая в беспамятстве одеяла, – вагонах на подвесных, словно гамаки, кроватях, укреплённых в два яруса, уютно устроились раненые с особо тяжёлыми ранениями и контузиями, у которых ещё несколько часов тому назад было значительно меньше шансов остаться в живых, чем теперь, в оборудованном по последнему слову медицинской науки поезде, с квалифицированными врачами и сёстрами милосердия, который нёс их в главный эвакопункт Царского Села.

За окнами вагонов проплывали аккуратные польские домики и чистенькие немноголюдные улочки. За городом показались небольшие поместья в окружении садов и парков.

– Европа, – многозначительно кивнула в сторону проносящихся мимо ухоженных польских усадеб и местечек Ольга Александровна, – словно и войны здесь не было.

– А я так не разу в Европе и не побывала, – призналась Анна, – хотя отец не раз предлагал мне съездить в Париж и Лондон.

– Да-а-а, Париж, – мечтательно промолвила великая княгиня, – по вечерам я любила гулять в парке Дю-Шам-Де-Мар, на левом берегу Сены…

– Наверное, и на Эйфелевой башне были?

– Была, и не раз… – Глаза великой княгини затуманились давними воспоминаниями.

– Матушка, – неожиданно прервала ее воспоминания сестра Марфа, – безымянный раненый в горячке все какую-то Анну кличет. Аж трясется сердешный. Доктор говорит, что морфий ему сейчас нельзя, слишком опасно. Слаб он больно. Я уж его успокаивала, успокаивала, да только ничего не помогает. Требует Анну, и все тут.

У сестры Анны отчего-то ёкнуло сердечко.

– Сестра Анна, посмотрите, чем еще можно страждущему помочь, – попросила Ольга Александровна.

– Хорошо, матушка, – послушно промолвила девушка и тут же направилась вслед за Марфой.

В пропахшем карболкой офицерском вагоне стоял полумрак. Слышались лишь сонные всхлипывания и стоны, заглушаемые перестуком колес. Только из дальнего угла вагона доносилась бессвязная речь, больше похожая на громкие стоны:

– …Я хотел подарить тебе рубиновый браслет… Купил для тебя, любимая. Он тебе очень понравится… Где же ты, любовь моя?… Я умру без тебя…

Слова слышались все тише и тише, и вскоре смолкли.

– Вот, снова в беспамятство впал, – огорченно промолвила Марфа, поправляя сбившееся одеяло.

Что-то до боли знакомое показалось Анне в голосе раненого. Предчувствие чего-то тревожного сдавило ее сердечко, и оно учащенно забилось. Лицо безымянного человека, лежащего на нижней полке, в полумраке, невозможно было разглядеть, и потому, чтобы не тревожить остальных, она послала сестру Марфу за фонарем.

При достаточно ярком свете увидела серое, исхудавшее, угловатое лицо человека, чем-то отдаленно напоминающее лик Степана. Сдернув одеяло, она обнаружила под ним истощенное, довольно исхудавшее тело, в котором, казалось, едва теплилась жизнь. Только его частое прерывистое дыхание говорило о том, что человек жив, что его молодой организм борется за существование. И только тогда, в глубине своего сознания она поняла, что перед ней не кто иной, как Степан. Тот, любимый и родной, окрыленный ореолом военной славы человек, за которым и подалась она на фронт. Недаром защемило ее сердечко при звуке его голоса.

– Степа! Милый мой, – Анна, не осознавая, что делает, бросилась на грудь лежащего без сознания офицера, – очнись же, это я, Аня, невеста твоя!

Она начала тормошить необычно легкое тело. Голова раненого безвольно моталась из стороны в сторону, стукаясь то об стенку вагона, то о заградительный барьер. И это подействовало. Раненый неожиданно дернулся, открыл глаза и, увидев над собой встревоженное лицо Анны, удивленно прохрипел:

– О-о, и вы здесь, Аннушка. Во сне все это или наяву?

– Наяву, мой милый. Теперь я никуда тебя от себя не отпущу, – заявила она, – теперь ты мой и только мой.

– Значит, это уже не сон, – радостно промолвил Степан и тут же забормотал что-то нечленораздельное и умолк…

«Милый мой снова бредит, – убежденно подумала она, поправляя одеяло и подушку.

От прикосновений нежных и любящих рук Степан очнулся.

– Как я голоден, – неожиданно промолвил он, взглянув на Анну.

– Вот и славно, дорогой мой, – обрадовалась девушка, – тебе теперь надо хорошо кушать и сестер милосердия слушать.

– Я пойду распоряжусь насчет обеда, мой милый, – нежно промолвила Анна, – оставляю тебя на попечение сестры Марфы.

Проводив любимую радостным взглядом, Степан взглянул на улыбающуюся Марфу.

– Откуда сюда таких красавиц набрали? – бодро воскликнул он, пытаясь по привычке лихо подкрутить свой ус. Но ослабевшая рука лишь коснулась лица и беспомощно опустилась на кровать.

– С Петрограда мы, – отозвалась девушка, зардевшись от необычного комплимента, – подождите немного, я сейчас кашки вам принесу…

– А мяса нельзя? – спросил Степан. – Я сейчас, наверное, целого быка бы съел.

– От мяса у вас заворот кишок будет, – со знанием дела заявила сестра Марфа, – доктор сказал, когда вы придете в себя, потчевать вас кашкой и куриным бульоном. А больше ничего не приказывал.

Анна, распорядившись на кухне, направилась в купе великой княгини. Постучавшись, вошла туда и с порога сквозь слезы заявила:

– Матушка Ольга Александровна! Я наконец-то встретила своего суженого!

– Так вы радоваться должны, а не плакать, – воскликнула сестра Ольга, – наверное, это и есть тот самый безымянный пассажир, которого мы взяли во Львове?

– Да, матушка, – вытирая платочком слезы, промолвила Анна, – это поручик Степан Пашков.

– Нашелся, пропащий, – удовлетворенно промолвила великая княгиня, – это судьба. Теперь он в полном вашем распоряжении. Наверное, о большем счастии и я бы не мечтала, – неожиданно добавила она, думая о чем-то своем.

– Но, матушка Ольга Александровна, он моему внезапному появлению не очень-то обрадовался…

– Все это вам просто кажется, милая, мало ли о чем может говорить в бреду человек, который только-только начал приходить в себя. Будьте с ним постоянно рядом, и он забудет других. Возможно, и было у него легкое увлечение с какой-нибудь галицийской простушкой. Но это быстро проходит, если рядом постоянно находится любящий человек, – уверенно промолвила Ольга Александровна, гладя девушку по головке, – вы еще посмеетесь над этими своими беспочвенными подозрениями.

– Дай-то Бог! Дай-то Бог, – уже умиротворенно промолвила Анна, окинув сестру Ольгу благодарным взглядом.

– Непременно сообщите о поручике его командиру и родителям, – предупредила Ольга Александровна ошалевшую от счастья девушку, – они небось уже оплакивают его.

– Я обязательно пошлю телеграммы на первой же станции, – радостно пообещала.

В это время в дверь купе постучались.

– Входите! – разрешила великая княгиня, приняв свой обычный, строгий и несколько величественный вид.

Вошла сестра Марфа и с порога выпалила:

– Матушка, радость-то какая. Безымянный раненый кушать попросил. Кажит, что быка бы съел. Сейчас побегу на кухню и принесу ему кашку. Доктор велел…

– Спасибо за хорошую весть, сестра Марфа, – прервала словоохотливую девушку начальница, – я знаю, что доктор велел. Попросите повара, чтобы не только кашу приготовил, но и куриный бульон. А вы, сестра Анна, лично покормите вашего суженого с ложечки. Так вернее будет.

Сестра Марфа обиженно фыркнула, но противиться приказанию начальницы не стала.

– Как все будет готово, я передам вам, – понятливо взглянув на Анну, произнесла Марфа и, тихонько прикрыв за собой дверь купе, направилась в вагон-трапезную.

– Иди, голубушка, – подтолкнула Ольга Александровна Анну к двери, – и постарайся всегда быть с ним рядом.

Перед тем как заходить в вагон с ранеными, Анна долго прихорашивалась перед зеркалом в своем купе, стараясь, чтобы локоны волос чуть-чуть выглядывали из-под белого платка сестры милосердия. Степану нравились ее волосы. Он однажды, в подражание своему любимому поэту Лермонтову, непослушным локонам, выбивающимся из-под шляпки, посвятил четверостишье.

Ей вдруг вспомнился их совместный дуэт на Рождество 1912 года, в родительском доме его юнкерского друга Терентия. Вспомнила, как при первом знакомстве у нее часто-часто забилось сердечко, как она покраснела, увидев его на пороге комнаты, где в ожидании своей подруги Сашеньки музицировала. Сладостная истома разлилась по ее телу, когда она услышала его смущенные слова: «Bonsoir, mademoiselle!» и почувствовала нежный поцелуй на своей пахнущей лавандой ручке. «Bonsoir, monsieur cornet», – пролепетала она тогда в ответ.

«Как прелестно звучал романс в вашем исполнении, – сделал он ей неожиданный комплимент, – подходя к двери, я случайно услышал ваш ангельский голос».

«Вам и в самом деле понравилось?» – с надеждой в голосе спросила тогда она.

«Ваш чудный голосок до сих пор звучит в моем сердце, – искренне ответил юнкер и, поправив ноты на рояле, добавил: – А что, если мы споем этот романс дуэтом?»

«Вы думаете, у нас получится?»

«Я уверен! Мы с Терентием не раз исполняли эту вещь для гостей на «бис»!» – неожиданно по-детски похвастался Степан.

Тогда она, томно склонив милую головку над нотами, медленно провела по клавишам тонкими, нежными пальчиками и, сделав проигрыш, запела: «Я помню вальса звук прелестный…»

Степан тут же подхватил знакомые слова, и вскоре в комнате серебристым ручейком зазвучали высокий юнкера, и бархатистый смолянки, голоса:

Повторяя две последние строчки романса, Степан подхватил ее под руку, и она, полностью отдаваясь ему и чувству, навеянному романсом, закружила в танце. В тот же вечер, в присутствии родных друга, он сделал ей предложение руки и сердца.

«Как давно это было, – с сожалением подумала Анна, и лицо ее погрустнело. От незабываемых воспоминаний появилось ощущение счастья и твердая уверенность в себе, в своих выстраданных правах на любовь дорогого ей человека. И даже её шаловливые локоны придавали лицу вид уверенного в себе человека, готового сразить своими чарами любого. Анна легким взмахом руки еще раз откинула выбившиеся из-под платка волосы и уверенно, с чарующей улыбкой на устах, направилась в вагон, где был прикован к постели самый дорогой для нее человек.