Царское Село. Март 1915 года
Поручик Степан Пашков впервые в своей жизни шагал по гулким коридорам царскосельского дворца и с искренним любопытством рассматривал его роскошные интерьеры. Помпезные залы с парадными портретами величественных предков императора и его великокняжеских родственников чередовались просторными гостиными, уставленными мебелями под цвет отделанных разноцветными шелками стен. Гардеробная и передние залы уже были заполнены праздношатающимися царедворцами с величественно-каменными лицами, которые снисходительно посматривали на прибывающих гостей.
Степан с интересом всматривался в живописные полотна, стараясь угадать, какой период истории изображен на той или иной картине. Но это ему не всегда удавалось, потому что он старался не отставать от соседа по госпитальной палате полковника Щербачева Сергея Николаевича, который бывал в царских чертогах уже не раз и с восторгом рассказывал о наиболее запомнившихся ему великосветских приемах. Проходя гостиную, угол которой был устлан тигровой шкурой, генерал, что-то вспомнив, поманил Степана к себе.
– Здесь случился конфуз с одним убеленным сединами генералом, – сказал, улыбнувшись, полковник. – Столкнувшись однажды лицом к лицу с Государем императором, он несколько растерялся и, желая приветствовать его должным образом – подобострастно шаркнуть ножкой, – поскользнулся на отполированном паркете и мешком свалился под ноги царя. Свита бросилась помогать генералу подняться, но царь отстранил всех и сам подал старику руку, а затем приказал графу Фредериксу: «Впредь, чтоб было мягче падать, надо здесь «сена» постелить!» И, довольный своим экспромтом, проследовал в зал приемов. С тех пор и лежит здесь эта шкура.
Так за разговором и созерцанием невиданной роскоши Степан вместе с другими выздоравливающими подошли к самому большому Александровскому залу, который постепенно заполняли приглашенные на прием раньше неведомые здесь гости. Ибо первая Пасха Первой мировой войны отмечалась ранней весной довольно скромно, без привычной пышности, и, чтобы продемонстрировать свою христианскую любовь к народу, большая часть которого воевала на фронтах Великой войны, Государь император решил пригласить выздоравливающих офицеров и гвардейских нижних чинов в свой дворец.
И в самом деле, в Царском Селе, изобилующем военными лазаретами и санитарными поездами, особенно ясно чувствовалась великая надежда на лучшее, надежда на то, что вскоре наконец-то придет победа, смолкнут орудия и перестанет литься кровь, а в мире восторжествует мир и любовь. В храмах празднично звенели колокола, шли торжественные службы, и казалось, что на Россию, как и в прежние времена, снизошло Вселенское блаженство. Раненые, разговевшись невиданными ранее яствами, присланными с царского двора, с восхищением рассказывали друг другу о богатой сервировке праздничного стола и обилии всяких вкусностей. Но не это больше всего волновало военный люд, наводнивший Царское Село, а будоражащая сознание каждого весть о том, что в Светлый понедельник они предстанут пред ясные очи самого Государя императора.
Церемониймейстер высочайшего двора Танеев предельно учтиво, стараясь никого не обидеть, расставлял офицеров и нижних чинов гвардии в шеренгу.
Во время построения полковник Щербачев, подойдя к царедворцу, самозабвенно занятому важным делом, сказал:
– Сергей Александрович, я искренне рад приветствовать вас!
– Здравия желаю, Сергей Николаевич, – протокольно-вымученно улыбнулся Танеев, отрываясь от своего нелегкого труда, – я вижу, что вы хотите меня о чем-то попросить?
– Я прошу вас, Сергей Александрович, разместить меня рядом с поручиком Пашковым там, где вам будет угодно. Мы сдружились в палате, и теперь не хотелось бы расставаться. Кстати, хочу уведомить вас, что поручик этот за героизм, проявленный в Карпатах, награжден орденом Святого Георгия IV степени.
Танеев оглядел поручика с ног до головы и, удовлетворенно покачав головой, заметил:
– Да уж, товарищ ваш по чину не подходит еще для штаб-офицерской шеренги, хотя по бравому виду и по своим боевым заслугам должен непременно там стоять.
Стараниями царедворца полковник Щербачев вместе с поручиком оказался на самом левом фланге штаб-офицерской шеренги.
– Сергей Николаевич, неужели сам царь христосоваться с нами будет? – недоверчиво спросил Степан у полковника.
– Насколько я знаю, по довоенной традиции в Пасхальную неделю во дворце обычно собиралась свита, офицеры Управления военного округа и гвардия, расквартированная в казармах Царского Села, – ответил Щербачев. – Но, поскольку гвардия на фронте, Государь император, видимо, решил похристосоваться с находящимися здесь выздоравливающими офицерами и нижними чинами, а также с солдатами и офицерами запасных гвардейских батальонов. Так что считайте, что нам необычайно повезло. Такое может случиться только раз в жизни, да и то не с каждым…
– Я, к слову сказать, уже имел честь не только лицезреть Государя императора, но и разговаривать с ним…
– Неужели, – воскликнул удивленно полковник, – да вы просто счастливчик. И когда же вы успели предстать перед государем? – недоверчиво глядя на Степана, спросил он.
– В Красном Селе, по случаю производства в первый офицерский чин.
– Счастливчик вы, Степан Петрович, – промолвил Щербачев, с завистью взглянув на поручика, который, как и все присутствующие в зале, вперил свой нетерпеливый взгляд на парадные двери, которые вот-вот должны были распахнуться, являя всем и вся Помазанника Божьего.
Еще раз выверив по списку приглашенных и внеся туда необходимые коррективы, Танеев бесшумно проскользнул по паркету к дверям, ведущим во внутренние покои дворца. Под громогласный хор трубачей массивные, украшенные золотой резьбой двустворчатые двери распахнулись. В сопровождении министра двора и генерал и флигель-адъютантов в зал стремительной походкой вошел невысокого роста курносый полковник в красном чекмене гвардейских казаков, на узкой груди которого красовался маленький крест ордена Святого Владимира на ленте таких же цветов. Это был Николай II, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский; царь Казанский, царь Астраханский, царь Польский, царь Сибирский, царь Херсонеса Таврического, царь Грузинский, государь Псковский и великий князь Смоленский и прочая, и прочая, и прочая…
Перед тем как начать обход строя, государь несколько минут совещался с Танеевым.
Степан, видевший императора в Красном Селе да на парадных портретах, был поражен существенными изменениями, произошедшими с ним за время войны.
Темные круги под глазами и устало опущенные плечи открыто говорили о том, что он слишком близко принимал к сердцу поражения и потери на фронтах.
«Управлять таким огромным государством как Россия и одновременно заниматься стратегией полковнику Николаю Романову было явно не по силам, – с сожалением, но без обычного трепета подумал он, – а потому в стране и на фронте все не так гладко, как хотелось бы».
Увидев вблизи царя, который, несмотря на свой парадный казачий наряд, показался ему таким на удивление невзрачным и потерянным среди своего блестящего адъютантского окружения, что он непроизвольно пожалел его, но в то же время ему в голову неожиданно пришла крамольная мысль: «А ведь еще недавно я смотрел на Его Величество как на Бога и искренне восхищался им. Что же такое произошло, чтобы так изменить мое восторженное к нему отношение?»
У Степана словно пелена упал с глаз, и он увидел перед собой не небожителя, осененного монаршим ореолом, а обычного человека с полковничьими погонами на плечах, которому, как и любому другому русскому человеку, присущи свои слабости и страсти.
Поручик хотел сказать об своем неожиданном открытии Щербачеву, но в это время начался монарший обход, и все замерли в едином строю, поедая глазами Его Величество, голубые глаза которого излучали не пасхальную радость, а глубокую печаль. Но как только он приготовился произнести святые для всех православных слова пасхального приветствия, его глаза заискрились, засветились добрым, всепрощающим светом.
– Христос Воскресе! – громким, радостным голосом возвестил он.
– Воистину Воскресе! – прогремел под высокими сводами зала по-военному четкий и восторженный хор голосов.
– Наверное, Государь, как обычно, со свиты своей христосоваться начнет, – восторженно глядя на царя, прошептал полковник, – до нас не скоро очередь дойдет…
Но император, вопреки предположению Щербачева, почему-то сразу же направился к левому флангу разношерстного строя военных, где стояли выздоравливающие нижние чины гвардии.
– Государь потому начал с левого фланга, что жалеет раненых. Думает, что нам нелегко выдержать всю церемонию в строю, – шепотом высказал свое предположение полковник.
Николай Александрович, нервно теребя в руке белую лайковую перчатку, бодро обходил строй, торжественно и великодушно христосываясь с офицерами и вручая им пасхальные яйца. Он изредка задерживался для того, чтобы расспросить кого-то из них о положении дел в частях и на фронте. Поступающие просьбы и пожелания флигель-адъютант аккуратно записывал в специальный журнал.
Степан с большим удовлетворением воспринимал это торжественное, неспешное действо и внутренне поторапливал царя, ибо стоять в строю ему так же, как и многим другим выздоравливающим, было тяжко, хотя никто и вида не показывал.
Христосование проходило быстро и споро, и вскоре четким строевым шагом к императору подошел Щербачев.
– Христос Воскресе! – сказал царь, пытливо глядя в глаза офицеру.
– Воистину Воскресе! – выдохнул взволнованно полковник.
Император обнял его, и они трижды поцеловались. Лейб-казак отработанным жестом выдвинул вперед корзину, из которой царь взял пасхальное яйцо и протянул его Щербачеву. Полковник, словно святыню, бережно взял в обе руки царский подарок и хриплым от волнения голосом промолвил:
– Душевно благодарю, Ваше Величество.
Четко развернувшись, он направился к выходу, уступив место напротив царя поручику.
Степан хотел так же, как и подполковник, четким строевым шагом подойти к императору, но, сделав несколько шагов, вдруг почувствовал, как нестерпимая резь обожгла ногу, и он, с трудом преодолевая внезапную боль, отпечатал оставшиеся шаги.
Государь, видимо, заметил судорогу, скользнувшую по лицу поручика, и сочувственно взглянул на него.
После пасхального приветствия они похристосовались, а перед тем как вручить Степану пасхальное яйцо, царь совсем по-отечески спросил:
– Что, болят еще раны?
– Да так, самую малость, Ваше Величество.
– Ну ничего, до свадьбы заживет! Мне рассказывала о вас, штабс-ротмистр, моя сестра, великая Княгиня Ольга Александровна. Кажется, вы были ранены в Карпатах будучи в разведке?
– Да, Ваше Величество, – не вдаваясь в подробности своего ранения, промолвил Степан и удивленно добавил: – Вы ошиблись, Ваше Величество, я всего лишь поручик!
– Я никогда не ошибаюсь! – назидательно промолвил государь. – По ходатайству полкового командира вам присвоено досрочное звание штаб-ротмистр, с чем я вас и поздравляю.
– Благодарю, Ваше Величество, я оправдаю ваше высокое доверие в бою!
– Верю, верю, мой славный драгун. А как там ваш батюшка, Петр Ильич, по-прежнему стережет владивостокские заливы от японцев? Давно с ним виделись?
– Стережет, Ваше Величество! А виделись мы последний раз полгода назад.
– Передавайте ему от меня наилучшие пожелания и вот это пасхальное яйцо.
Император вынул из корзины два больших фарфоровых пасхальных яйца с золотыми императорскими вензелями и торжественно вручил их вновь испеченному штабс-ротмистру.
– Сердечно благодарю, Ваше Величество, – звонко отчеканил Степан и, развернувшись, не чуя под собой ног, поспешил по зеркальному паркету к выходу.
В этот праздничный день сотни счастливцев – выздоравливающих в лазаретах Царского Села солдат и офицеров, лихих гвардейцев, царедворцев из свиты Государя императора – с гордо поднятой головой вышагивали по роскошным коридорам Александровского дворца. И у каждого императорского гостя была своя причина считать себя избранным счастливцем. Израненные солдаты и офицеры радовались тому, что несмотря ни на что выжили в этой кровавой войне. Гвардейцы в ожидании отправки на фронт испытывали небывалый подъем и в то же время в глубине души чувство удовлетворения от того, что находятся далеко от войны и еще неизвестно, когда будут брошены в бой. А царедворцы испытывали искренний восторг от того, что Российская империя все еще богата людьми, которые в патриотическом порыве все еще готовы умирать за Бога, Царя и их Отечество.
Но самое большое чувство все они испытывали от того, что лицезрели самого Помазанника Божьего – самого Государя императора. И не только лицезрели, но и слышали его бодрый голос, призывающий к подвигу во имя Родины, чувствовали на себе его дыхание и, наконец, в награду за свою беззаветную службу получили из его рук пасхальные яйца. Ради всего этого они готовы были идти на немецкие и австрийские штыки до победного конца!
Но все они не знали и не могли даже в страшном сне предвидеть, что не пройдет и двух лет, как большинство из этих царедворцев совместно с генерал-адъютантами, командовавшими армиями и фронтами, заставят Государя императора отречься от престола – и ему не сможет помочь ни его Великая гвардия, уничтоженная на реке Стоход, ни монархически настроенное офицерство, потому что, как и гвардия, будет в основном уничтожено в ходе Великой войны. И тогда Россию захлестнет продолжительное безвластие, которое в свою очередь поставит черный крест на возродившейся после Великого отступления Императорской российской армии, сумевшей осуществить в 1916 году знаменитый Луцкий прорыв, повергнувший генералов Срединной империи в ужас.
Все они не знали и не могли знать, что царедворцы, генерал-адъютанты, либеральные политики, толстосумы и иже с ними, предавшими не только Государя императора, но и свои идеалы, вскоре предадут и свой народ, развязав Гражданскую войну на деньги бывших союзников, бессовестно распродавая при этом Россию направо и налево.
Не могли они и предвидеть предстоящих трагических событий, разделивших в дальнейшем мир на две противоборствующие системы. Но почти каждый из них, не ведая об этом, так или иначе приложил руку к тому, чтобы все это именно так и случилось.