Вена. Лагерь военнопленных. Ноябрь 1914 года

Поручик Степан Пашков пришел в сознание от нестерпимой боли в ноге и душераздирающего скрипа телеги. Когда он открыл глаза, то к своему ужасу увидел, как санитар в австрийской форме выколупывает червей из его загноившейся, распухшей передней части бедра. Сделав свое дело, он тут же вылил в рану ядовито-желтое содержимое пузырька. От непереносимой боли в глазах Степана словно засверкали искры, и он сразу же провалился в черную бездну небытия. Он не помнил, сколько прошло времени, прежде чем он вновь пришел в себя. Вокруг было темно, тепло и тихо.

«Словно в раю», – подумал поручик, пытаясь повернуться на другой бок, но тут же почувствовал острую боль в бедре, а прислушавшись, уловил чуть слышное похрапывание невидимых соседей.

– Воды, – с трудом разомкнув пересохшие губы, прохрипел Степан, чувствуя, что помирает от жажды.

– Ну слава тебе Господи! – обрадованно воскликнул кто-то рядом, и вскоре поручик почувствовал, что к его губам поднесли кружку.

Пил он долго. Сначала большими глотками, стараясь побыстрее насытить требовательную утробу живительной водой, потом глотки стали все меньше и меньше, и он отстранил от себя кружку, которую подхватил все тот же невидимый в темноте человек.

– Благодарю вас! – прохрипел Степан.

– А мы думали, что вы так и не придете в себя, – шепотом, чтобы не разбудить товарищей, промолвил незнакомец. – Давайте знакомиться. Я штабс-капитан Коваленко…

– А где я нахожусь?

– К сожалению, ничего хорошего я вам сказать не могу, – прошептал офицер, – вы находитесь в венском лагере военнопленных, проще говоря – в плену у австрияков!

Ошарашенный услышанным, Степан несколько минут молчал, собирая разлетевшиеся от страшных слов мысли и уже окончательно приходя в себя.

– Поручик Пашков, – запоздало представился он, – начальник отряда охотников.

– Как же вас угораздило австриякам в плен попасть? – после небольшой паузы спросил штабс-капитан.

– Последнее, что я помню, это грохот разорвавшегося рядом снаряда, – начал свой трагический рассказ поручик. – Австрийцы, видя стойкость моих драгун, обороняющих до подхода основных сил стратегически важный мост и единственную дорогу в горах, пустили в ход тяжелую артиллерию, и все наши окопы были разрушены на второй час боя. Больше половины отряда оказались засыпанными землей или контуженными, но несмотря на это, собрав все оставшиеся силы, мы держались еще почти час, отбивая атаки австрийцев. Следующий артналет был еще более продолжительным и губительным для меня…

– Остальное, если пожелаете, расскажете днем, – предложил, позевывая, штабс-капитан, – времени поговорить у нас еще будет достаточно. До утра еще можно немного вздремнуть.

За разговорами и переживаниями боль утихла, ушла на второй план, и Степан, смежив глаза, постарался уснуть. Но обуревающие все его страдающее существо мысли не давали заснуть. Только перед самым рассветом ему приснился чудный сон. Словно он идет под венец со своей любимой Анечкой, а неизвестно откуда взявшийся санитар-австриец зачем-то перегородил им дорогу в храм, а затем вылил им под ноги целую склянку йода…

Этот острый, неприятный запах он почувствовал так явственно, что тут же проснулся. На соседней кровати сидел худой, изможденный человек и мазал йодом израненные осколками руки.

– А-а, проснулись, – удовлетворенно промолвил сосед, – давайте теперь знакомиться при свете, – добавил он, закончив перебинтовывать руки.

– Спасибо, что не дали мне умереть от жажды, – еще раз поблагодарил офицера Степан.

Помещение, в котором помещались четыре кровати, было темным и неприветливым. Отовсюду пахло хлоркой и йодом. По стенам беззастенчиво ползали настоящие «прусаки».

Офицеры, завидев ожившего Степана, сразу же направились к нему, искренне поздравили с «прибытием на этот свет» и тут же засыпали вопросами: кто? откуда? куда? – Представились сами.

От штабс-капитана Коваленко Степан узнал, что их образцовый офицерский лагерь военнопленных располагается недалеко от Вены, что комендант – германский майор фон Трахтенберг, а большую часть охраны составляют немцы. Майор призван из запаса и, наверное, поэтому от него всегда попахивало нафталином.

Увидел на общелагерном построении костлявую рослую фигуру старика-коменданта, стан которого облегал старинного покроя кирасирский мундир, перехваченный широким поясом, к которому был прикреплен длинный, волочащийся по земле палаш. Обут он был в высокие ботфорты с раструбами и с огромными зубчатыми шпорами, а на голове торжественно сияла серебряная каска с конским хвостом, Степан подумал, что он чем-то похож на пушкинского Скупого рыцаря.

Лагерь находился на территории какого-то средневекового полуразрушенного замка, на просторном дворе которого разместились 12 дощатых двухэтажных бараков – деревянных «коробок» с плоскими крышами. Офицеры жили по четыре человека в небольших комнатушках. Кругом лагерь обнесен двумя деревянными заборами из колючей проволоки. У заборов снаружи и внутри – парные часовые. Эти легкие, дачной постройки, бараки, по словам соседа, в жару накалялись от солнца, так что иногда было трудно дышать, а в пасмурные дни совершенно не держали тепла. Наверное, немцы строили эти бараки, тоже рассчитывая на скорое окончание войны…

Однажды, гуляя по нижнему коридору, где помещалась охрана, офицеры, свободно разгуливающие по лагерю, стали невольными слушателями «вдохновенной» речи коменданта к своим германским воинам:

– При малейшем неповиновении этих русских варваров, – он указал на офицеров, – вы, как честные патриоты-немцы, без всякого сожаления должны их расстрелять, ибо они были и есть враги наши!

Что это не было пустой болтовней, Степан вскоре убедился.

Однажды, после поверки, на дворе комендатуры проходило новое распределение пленных по комнатам. Кто-то из молодых офицеров не стал сразу в группу, куда он был назначен, а переходил из одной группы в другую, желая попасть в комнату со своими однополчанами. Заметив это издали, майор стал по-немецки кричать на этого офицера, чтобы он стал в строй. Тот, не понимая по-немецки, продолжал ходить.

Тогда майор громко скомандовал:

– Wache![25]

Во двор вбежал караул. Майор скомандовал:

– Приготовиться к открытию огня!

Караул взял оружие на изготовку и клацнул затворами…

Старший в лагере полковник Русланов приказал офицеру скорее стать на свое место. Только тогда немец отпустил караул.

Майор любил поиздеваться над пленными, иногда довольно зло. Однажды фон Трахтенберг пригласил в лагерь офицеров немецкой пехотной бригады, командир которой, очевидно, был его приятелем. После обеда, т. е. в необычное для поверки время, раздалась команда:

– Строиться на проверку!

По коридорам забегали фельдфебели, громко призывая военнопленных скорее выходить на двор.

Встревоженные внезапной проверкой, офицеры вышли на плац и построились как обычно.

Раздалась команда:

– Achtung![26]

Открылись ворота замка, и во двор, во главе со «скупым рыцарем», вошла толпа немецких офицеров, весело и непринужденно болтающих и курящих сигары, которые делали вид, что не замечали пленных русских офицеров.

– Вот это, господа, мой зверинец! – вдруг услышал Степан полную сарказма фразу коменданта.

Впереди стоящие, услышав эту фразу, начали громко передавать ее всем непонимающим по-немецки. Пленные офицеры возмутились, громко выражая свое возмущение:

– Это бессовестно!

– Вы не джентльмен!

– Вы сами зверь!

– Вы нарушаете международный закон о пленных! – и устремились прямо к коменданту. Майор пытался что-то возражать, но ему не дали говорить.

Пленные, оставив строй, смешались с немецкими офицерами. Видя это, майор не на шутку перепугался. Видно, велик был конфуз перед гостями, что он даже забыл вызвать для порядка караул.

Штаб-офицеры, сейчас же составив жалобу инспектору лагерей военнопленных на незаконные действия коменданта, тут же вручили ему эту бумагу.

Но сколько бы мы жалоб и претензий ни заявляли, ни одна из них не была удовлетворена, хотя в лагерь частенько наведывались делегации Красного Креста, сопровождавшие разных высокопоставленных особ. Позже Степан узнал, что этот ближайший к Вене лагерь военнопленных был образцово-показательным. Сюда возили делегации Красного Креста и других международных организаций, чтобы показать всему миру, что Германия соблюдает все международные законы и обязательства. Понятно, что с такими военнопленными и в таких условиях контроля немцы старались обходиться относительно «аккуратно», однако все же не могли удержаться от репрессивных выходок.

Совсем другой режим был в бараках, где под неусыпным контролем охранников находились так называемые «репрессированные» пленные офицеры, которые ранее пытались совершить побег или нарушали лагерный порядок.

Однажды в 4 часа утра по тревоге был поднят весь лагерь. Немецкие фельдфебели и караульные с криком и ругательствами выгнали пленных на плац чуть ли не прямо с постели, не дав даже одеться. Как раз в это время шел проливной дождь. Некоторые офицеры, не успев одеться, укрылись от дождя одеялами или скатертями. А дождь лил и лил как из ведра! Все промокли до костей. Наконец, через час немцы окончили свою поверку, и комендант лагеря объявил:

– Из лагеря бежали два офицера: штабс-капитан Маслов и поручик Рогачев, которые прибыли накануне с очередной группой пленных. Пока бежавшие офицеры не будут пойманы, все военнопленные лагеря арестованы и должны безотлучно быть в своих комнатах, запрещается даже выглядывать в окна. Предупреждаю! В нарушителей сего приказа часовые будут стрелять.

Угроза стрелять в выглядывающих из окон была буквально исполнена наружным часовым у барака, где находились Степан и еще три офицера. В комнатушке было душно, и когда штабс-капитан Коваленко отворил окно, – грянул выстрел. Пуля просвистела на волосок от его головы, ударившись в потолок.

Только через неделю комендант отменил «строгий режим», и в лагере все стало, как прежде.

– Беглецы как в воду канули, – с неприкрытым восторгом в голосе сказал штабс-капитан.

И тогда в голове Степана зародилась назойливая мысль – бежать! Но уже наступали холода, и необходимо было запастись не только продуктами, но и одеждой. Узнав о его намерении, офицеры, находящиеся с ним в одной комнате, пытались отговорить его, надеясь на обмен пленными, весть о котором после приезда сотрудников Красного Креста в последнее время витала в воздухе. Но Степан был тверд в своем намерении, тем более, что своевременно обработанная рана на бедре затягивалась и позволяла ходить. Видя его решимость, соседи по комнате снабдили его одеждой и продуктами.

Пока шло накопление ресурса для побега, Степан присматривался к охране. Смена караула производилась в одно и то же время, четко по часам. Но во время службы немцы, чтобы скоротать время, занимались подсчетом «галок» и игрой в кости.

Однажды в сумерки, когда до вечерней поверки оставалось еще более трех часов, Степан собрал все свои вещи и продукты в мешок и, воспользовавшись тем, что часовые на воротах увлеклись игрой в кости, проскользнул мимо них, укрывшись за крестьянской повозкой, груженной сеном. Незамеченным он добрался до ближайшего леса. Зная о жестоких нравах австрийских бюргеров, Степан шел только по ночам, отлеживаясь днем в рощах и балках, вдали от селян.

Хлеба и сухарей Степану хватило суток на трое. Потом он питался тем, что находил в лесу – ягодами да грибами…

Прошла неделя, а пути домой, казалось, не было конца. От постоянного недоедания и длительных пеших переходов по лесам и буеракам воспалилась еще не совсем затянувшаяся рана. Ночные переходы становились все короче и короче. Иногда в минуты отчаяния в голову забредала мысль о том, что он не дойдет до своих. Степан всячески отгонял эту навязчивую мысль, помня, что его ждет отец и горячо любимая Аннушка.

И когда стало совсем плохо и он уже не мог пошевелить раненой ногой, Степан вспомнил свою кадетскую зимнюю прогулку, когда, попав в метель, оказался один на один с непогодой и в этой смертельной борьбе стал победителем. Тогда он – еще мальчишка – смог заставить себя идти, а кое-где и ползти по глубокому снегу, а чтобы товарищи побыстрее его нашли, во все горло орал ноктюрн Серебристая даль. По голосу и нашел его перший друг Терентий, который уверенно вывел его к ожидавшим его товарищам.

Вот и теперь, когда, казалось уже не было сил идти, Степан громко запел:

И на душе стало сразу же легче, а ноги, казалось, превозмогая боль, пошли сами. Но движение это было недолгим, до первой речушки, которую ему с трудом удалось преодолеть. Обсыхая на ветру, Степан застудил рану и теперь, чтобы день не застал его на открытой местности, из последних сил полз до ближайшего лесочка несколько сот метров.

Забравшись в саму глушь леса, Степан туго перевязал остатками бинта рану и, свернувшись под разлапистым дубом калачиком, накрылся мешком и устало забылся.

– Pan oficer potrzebuje pomocy?[27] – сквозь дрему услышал поручик польскую речь.

Прежде чем сбросить с себя мешок, он нащупал в кармане остро заточенную металлическую полосу, которую использовал вместо ножа, решив пустить в ход это его единственное оружие, если перед ним вдруг окажется враг.

Но уже одно то, что незнакомец заговорил с ним не на немецком языке, говорило о том, что это не австриец.

Сбросив с себя мешок, Степан увидел перед собой рослого крепыша с измазанным сажей лицом, с пышными русыми усами и клинообразной бородкой. За плечами у него видна была вязанка дров, за пояс был заткнут гуцульский топор. Незнакомец смотрел на него с явным сочувствием. Чтобы не смотреть на него снизу вверх, поручик решил подняться, но лишь только чуть оперся на раненую ногу, как тут же жгучая боль пронзила все его тело и он, кусая губы в кровь, чтобы не застонать, смог только сесть.

– Пан не може ходить, – догадался незнакомец. – У мэнэ хата в лесу, можу помочь.

– Кто вы? – с трудом разомкнул запекшиеся губы поручик.

– Демитрий Сидор, православный русин з Карпат.

– Я русский офицер Степан Пашков, – прохрипел поручик, – бежал из австрийского плена…

Он снова сделал попытку подняться, но от нестерпимой боли потерял сознание.

Очнулся Степан, когда из подслеповатого окошечка в глаза ударил яркий солнечный лучик. К своему великому удивлению, он лежал не на сырой земле под дубом, а на самой настоящей широченной кровати под цветастым лоскутным одеялом в чисто выбеленной комнатушке, большую часть которой занимала русская печка, на меловых боках которой красовались сказочные птицы и цветы необычайной красоты. Завороженный необычным превращением, он не сразу вспомнил про неожиданно появившегося лесовика, а главное, не почувствовал острой боли, от которой впал в небытие.

Засунув под одеяло руку, Степан осторожно ощупал бедро. Раненая нога была кем-то туго перебинтована и при шевелении уже не вызывала невыносимой боли.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросил он.

Дверь отворилась, и он увидел на пороге юное создание в цветастом сарафане с необычно повязанным на русой головке цветастым же платком.

– Что пану надобно? – спросило милое создание, с любопытством разглядывая неожиданного гостя.

– Воды, – прохрипел Степан.

– Отче велел вам отвар пить, – сказала девочка, поднося ко рту керамическую кружку.

В нос сразу же ударила довольно резкая, необычная смесь запахов дегтя и лаванды.

Степан отпил несколько глотков.

Теплое питье было чуть сладковатым, но приятным на вкус. И он большими глотками выпил все, что было в кружке.

Отвар приятным теплом разошелся по всему телу, нагоняя дрему. Прежде чем закрыть глаза, Степан взглянул на девочку, с любопытством рассматривающую его.

– Благодарю, – уже более окрепшим голосом промолвил поручик. – Кто ты, милое создание? – спросил он.

– Дщерь отче мого Димитрия Сидора – София! – улыбнулась она, и на щеках ее появились милые ямочки, а в глазах недетская печаль.

Степан неоднократно слышал от офицеров о том, что австро-венгерские власти с самого начала войны начали открытый террор в форме откровенного геноцида против своих подданных – русин, заподозренных в русофильстве. С этой целью даже была создана сеть концлагерей, где содержались наиболее активные сторонники единства с Россией, в которых отбывали наказание в том числе женщины и дети.

И в голову сразу же пришла тревожная мысль о том, что за укрывательство русского офицера вся семья Димитрия Сидора может заплатить своей свободой и возможно жизнью. И вот эта девочка, которая, наверное, и не догадывается о нависшей над семьей угрозе, может так же, как и ее родители, по его вине оказаться в концлагере. Эта мысль не давала покоя Степану до тех пор, пока он не решил этой же ночью непременно покинуть гостеприимных хозяев, чтобы не подвести их «под монастырь».

Первым делом он захотел встать на ноги. Но сколько ни пытался, у него ничего не получалось. Раненая нога была перебинтована так плотно, что он, как ни пытался, так и не смог ее согнуть в колене.

Любопытная София, занимаясь в соседней комнате по хозяйству, то и дело заглядывала в спальню. Заметив безуспешную попытку русского офицера встать, она вошла к нему и, поставив руки в боки, по-детски непосредственно выговорила ему:

– Отче ни казал пану ставати! Ни сшезць виздровець?

– Я рад бы выздороветь в вашем гостеприимном доме, милая София, да не хочу навредить твоему отцу.

– Мати покучила з отче, но отче подведзал помочь!

– Вот видишь, и мати против моего сидения у вас была, – настаивал на своем поручик.

– Мати мэнэ подведзала помочь, – улыбнулась София, но в глазах ее по-прежнему гнездилась недетская печаль.

Чтобы развеселить девочку, Степан, опершись о спинку кровати, глубоко вздохнул и чуть хрипловатым голосом запел:

– Добра! – промолвила, словно пропела, София, глядя по-детски восхищенными глазами на русского офицера.

– Пану офицеру уже лучше! – удовлетворенно воскликнул Димитрий, заходя в комнату, – дщерь моя София все сделала, как я велел?

– Да, отче, – промолвила девочка и тут же испуганной птахой выпорхнула из спальни.

– Благодарю вас, Димитрий, за доброту и ласку, – обратился к хозяину поручик, – но я не хочу быть для вашей семьи постоянной угрозой, потому что прекрасно знаю – австрийцы не жалуют тех, кто помогает русским!

– Мы с вами одной крови! – глухим от волнения голосом промолвил русин, – ваша радость – наша радость, ваша беда – наша беда! Кто, как не мы должны помогать нашим русским братьям в годину божьих испытаний!

– Еще раз благодарю вас за понимание и милосердие, но моя офицерская честь не позволяет в это трудное для России время пользоваться вашим гостеприимством!

– Но вы должны хотя бы несколько дней отлежаться в тепле, восстановить силы, – возразил радушный хозяин, – в ближайшее время здесь вам ничто не угрожает. Торгаши приедут за углем лишь через месяц, а больше никто в эти края накануне зимы не заезжает.

– Я боюсь не за себя, а за вас, – сказал Степан, мысленно соглашаясь с доводами Димитрия, – но как долго мне предстоит лечиться?

– Лишнего дня я вас держать и не буду, – обещал хозяин, – но как только вы окрепнете и сможете самостоятельно ходить, я по чернотропу отвезу вас к речке, по которой проходит фронт. К слову сказать, моя супруга – травница и не хуже лекаря ведает лекарственной силой настоев. Она быстро поставит вас на ноги! Я по дороге подстрелил несколько зайцев, так что на обед будет зайчатина. А пока отдыхайте.

Он закрыл на оконцах шторки, и в комнатушке сразу же возник сонный полумрак.

«Наверное, травянистый настой начинает действовать», – подумал Степан, у которого глаза закрывались сами и он тут же провалился во всеохватывающее объятие сна.

Интенсивное лечение хозяйки-знахарки, усиленное питание и отдых вскоре дали свои положительные результаты. Через неделю Димитрий снял с бедра последнюю повязку и, став недалеко от кровати, повелительно произнес:

– Вставайте, паныч! Идите ко мне.

Степан поставил на пол здоровую ногу, затем осторожно опустил с кровати раненую, острой боли не чувствовалось, и он резко встал на обе ноги.

Тело пронзила резкая боль, но поручик скрепя зубами выдержал ее и даже попытался сделать первый шаг навстречу хозяину, который покачивая головой сочувственно смотрел на него.

Боль усилилась, но была терпимой, и Степан, сделав второй шаг, покачнулся от напряжения и тут же попал в руки Димитрия.

– Ничего, пан, – промолвил хозяин, – главное, сделать первые шаги.

Боль понемногу утихла, и поручик, сделав несколько шагов до кровати, обессиленно плюхнулся на перину.

К вечеру он смог самостоятельно выйти во двор и впервые за неделю полной грудью вдохнул живительный лесной воздух, пахнущий опавшей листвой и первыми ночными заморозками.

– Паныч, завтра я собираюсь отправить первую партию древесного угля заказчику, – объявил за ужином Димитрий, – если у вас достаточно сил, чтобы выдержать эту поездку, то я могу доставить вас до самой речки, за которой стоят русские войска. А там как бог даст.

– А как далеко до фронта?

– Километров с полсотни будет!

– Я готов! – решительно сказал поручик вставая.

Ранним утром, когда хозяйка и малышка еще смотрели сны, Димитрий вывел из сарая коня и неторопливо, по-хозяйски запряг в телегу, которая была доверху нагружена мешками с древесным углем.

– На всякий случай возьмите, пан, собойку, – передал хозяин Степану холщовый мешочек, – здесь шмат сала и полкаравая хлеба.

– Благодарю, дорогой Димитрий, за все, что вы для меня сделали. Ввек не забуду!

Заметив недоуменный взгляд русского офицера, брошенный на полную телегу, где оставалось место только для возницы, хозяин загадочно промолвил:

– Я устроил такое место, что никто на свете вас даже при самом тщательном досмотре не найдет. Вот здесь под углем!

Он тут же скинул с воза несколько мешков, и Степан увидел застланную соломой нишу, отделенную деревянными дугами от остальных мешков с углем.

– Да это просто царское ложе! – воскликнул он, залезая с помощью хозяина на дно телеги и удобно там устраиваясь.

Димитрий закидал нишу мешками и крепко-накрепко перевязал веревками.

Вскоре телега скрипнула и, постепенно набирая скорость, двинулась в сторону фронта.

Под скрип колес Степан задремал и ему приснился страшный сон, будто бы он несется на своем коне через самые сложные препятствия конкура. Вот он преодолевает «лестницу», еще несколько препятствий, и чувствует, что конь его начинает уставать, но, несмотря на это, перед кустарниковым забором он резко давит шпорами в подбрюшье, обиженный таким отношением к себе, конь взвивается вверх, и Степан, не удержавшись, летит в яму, заполненную водой. Явственно слышит плеск и грохот, и просыпается. Вокруг и в самом деле слышны близкие и дальние разрывы снарядов. Потом слышит свист, и он снова летит вверх тормашками.

Все, что произошло после, он помнит словно во сне.

Смутно видит, что лежит на краю воронки, в которую медленно стекает из близлежащего ручья вода. К нему подходит Димитрий и что-то возбужденно говорит, показывая на развороченную телегу и лошадь со вспоротым брюхом, из которого толчками вытекает кровь, соединяясь с ручейком, она окрашивает его в кроваво-красный цвет – и все это медленно стекает в воронку. Он ничего не слышит, кроме незатихающего резкого звона.

Видит склонившегося над ним русского офицера, который что-то у него спрашивает. Но он по-прежнему ничего не слышит, но смутно видит, как офицер отдает Димитрию свою клячу и пересаживается на рослого кавалерийского коня, которого держит за повод застывшая рука посеченного в кавалерийской рубке немецкого офицера-гусара. Крикнув что-то ободряющее, кавалерист поскакал догонять своих конников, спешащих явно на Запад.

Видит, как Димитрий ремонтирует телегу, запрягает в нее клячу, и тогда в глубине его сознания мелькает мысль: «Неужели человек, спасший меня от гибели, меня бросит?»

Словно отвечая на мысленный вопрос русского офицера, Димитрий берет Степана, как ребенка, на руки и укладывает на еще теплое место в телеге, где он еще совсем недавно видел вещий сон.

Умиротворенно заскрипели колеса, но Степану уже не хотелось спать, он силился хоть что-то вспомнить из прошлой жизни, но кроме Димитрия и офицера-кавалериста, отдавшего ему свою клячу, он никого не помнил. Звон в ушах чуть притих, но вместо этого разболелась голова. Тупая боль выносила напрочь все мысли, и, не выдержав борьбы с этой все расширяющейся болью, мозг отключил сознание.