Карпаты. Октябрь – ноябрь 1914 года

– Господа офицеры! – чуть громче чем обычно обратился к подчиненным полковник Слатин, – я пригласил вас, чтобы объявить долгожданное известие. После продолжительного стояния и отдыха, через два дня, мы выступаем…

Это сообщение было встречено офицерами восторженными восклицаниями и криками, призывающими к долгожданному победоносному наступлению…

– Я хочу предостеречь вас, господа, от чрезмерного благодушия и самонадеянности, – вновь повысил голос полковой командир, – вы должны знать, что противник достаточно силен и может использовать эти малознакомые нам горы и долины для засад, внезапных обходов и охватов, что требует от каждого из нас еще большей осторожности и ответственности в принятии боевых решений. Вы всегда должны помнить, что условия проходимости по юго-западным отрогам Карпат значительно сложнее, чем на равнине и даже в передгорьях, так как здесь мало продольных и поперечных долин, а сами горы имеют крутые склоны и на всем протяжении покрыты густыми высокими лесами. Здесь нелегко ориентироваться, особенно при движении по запутанным горным тропам, и требуется особая натренированность эскадронов в хождении по азимуту как единственного способа, обеспечивающего точность движения. Но не все здесь так плохо, как кажется на первый взгляд. Вследствие обилия лесов в Карпатах создались прекрасные условия для маскировки и удовлетворительные условия для размещения войск вне населенных пунктов. Скажу откровенно, по всем военным законам в горах впереди кавалерии должна идти всепроходимая пехота, которая в состоянии преодолевать горные массивы почти по всем направлениям, в том числе и по многочисленным вьючным и пешеходным тропам. Но задача поставлена нам и потому, несмотря ни на что, мы должны ее выполнить! В таких условиях очень важное значение приобретает разведка местности – горных дорог, перевалов, теснин, обходных путей, укрепленных районов и опорных пунктов противника. И здесь наша надежда лишь на бдительность, опыт охотников и их славного начальника поручика Пашкова…

– Вы ошибаетесь, господин полковник, – удивленно воскликнул Степан, – я всего лишь корнет…

– Нет! Здесь ошибки быть не может, – многозначительно промолвил полковник и, достав из командирской сумки лист плотной серой бумаги, зачитал: – «…за отличия в делах против неприятеля со старшинством: из корнетов в поручики производится Степан Петрович Пашков…»

– Господа! – воскликнул штабс-ротмистр Лозовский. – Вновь произведенному поручику «ура»!

После троекратного «ура!» офицеры кинулись поздравлять явно смущенного Степана.

Подождав несколько минут, пока страсти понемногу улягутся, командир полка продолжил:

– Господа офицеры, нашей кавалерийской дивизии, совместно со Сводной Казачьей дивизией, поставлена задача – выдвинуться вдоль тыла частей австрийцев, стоящих в предгорьях Карпат, против левого фланга нашего армейского корпуса. Нам приказано в несколько переходов выйти на направление Сходница-Исае и Турка и закрепиться там в ожидании подкрепления. На Исае-Турка ведет единственная в этих горах дорога. Вы сами прекрасно понимаете, что кавалерийская колонна с обозами, движущаяся по единственной дороге, представляет собой бесконечную кишку. Одна лошадь занимает больше места, чем трое пеших. Вследствие этого, движение рысью невозможно. Без четкого управления эскадроны будут то растягиваться, то сужаться, внося тем самым сумятицу в продвижение войск. В случае внезапного нападения противника у нас даже не будет возможности собрать в одном месте для предстоящего боя не только эскадрон, но и полусотню. И потому не трудно предположить, к какому исходу все это может привести…

– Отчего же все-таки эта задача не была дана пехотному полку, вдвое более сильному по огню, чем наша дивизия… – неожиданно раздался голос командира 2-го эскадрона ротмистра Собалевского, встреченный гулом одобрения.

– Господа офицеры, все подобные разговоры излишни, – сурово взглянув на офицера, сказал Слатин, – как объяснил начальнику нашей кавалерийской дивизии командир армейского корпуса, других резервов у него нет. Пехота вся в деле. Конечно, легче всего сказать, что, мол, «не по Сеньке шапка», и топтаться на месте в ожидании пехоты. Но на то мы и офицеры, чтобы осуществлять даже самые, казалось бы, невыполнимые приказы. Трудности заставляют нас мыслить, а хорошая мысль может помочь в преодолении даже непреодолимых препятствий. Вспомните неунывающего гусара Дениса Давыдова:

восторженно продекламировал он. Окинув офицеров пристальным взглядом, полковник торжественно произнес: – Для русского офицера нет большей чести, чем сражаться за Бога, Царя и Отечество! Так будем же верны доблестным заветам наших героических отцов и дедов, отстоявших Россию от многочисленных врагов!

Воодушевленные словами командира, офицеры все, как один, прокричали троекратное «Ура!».

Дождавшись, пока все в палатке утихомирятся, Слатин, уже деловым тоном, продолжил:

– Нашему Приморскому драгунскому полку поставлена боевая задача – выдвигаться в голове походной колонны дивизии и в случае обнаружения противника – с ходу его атаковать, обеспечивая тем самым незамедлительное продвижение дивизии. Вы наверняка представляете, что драгунский полк, могущий вести бой в горах лишь в пешем строю, по силе огня слабее пехотного батальона. Но так как спешенная конница в бою связана своими коноводами, то ее фактическая сила становится еще меньше. Поэтому наша сила во внезапности и поистине кавалерийской лихости, построенных на трезвой оценке обстановки и скоротечности, напористости боя. А это возможно лишь при наличии у штаба полка своевременной и полной информации о точном местонахождении, численности и вооружении противника, а также о его фортификационных сооружениях… – Слатин замолчал, внимательно всматриваясь в возбужденные лица офицеров. Найдя глазами новоиспеченного поручика, стоящего у входа в палатку, он, с нескрываемой надеждой в голосе, произнес: – И здесь я надеюсь на опыт и удачу охотников поручика Пашкова.

– Мы сделаем все, что будет в наших силах, – откликнулся, явно смущенный всеобщим вниманием, новоиспеченный поручик. – И за ценой не постоим!

Выступив почти на сутки раньше начала выдвижения дивизионной колонны, команда разведчиков лишь к полудню достигла пределов горного селения Гупалы. Двигались лесом, скрытно, по обе стороны от дороги, не привлекая внимания противника.

– Ваше благородие, – громким шепотом остановил поручика старший унтер-офицер Воропаев, недавно прибывший в полк после излечения, – в овраге полно убитых австрийских кавалеристов.

Поручик, подав условный сигнал всем остановиться, направился вслед за унтер-офицером. И в самом деле, по всему склону, поросшему густым кустарником, пестрели красные чакчиры австрияков.

«Судя по тому, что трупы задеревенели, можно предположить, что бой здесь был недавно, возможно, прошлым днем», – подумал Степан, пытаясь с помощью драгун перевернуть лицом к себе австрийского офицера, который был сражен пулей в спину.

На лице австрияка застыла гримаса удивления и ужаса.

Удивлен и озадачен был и командир охотников. Прекрасно зная о том, что русские войска находятся на слишком большом удалении, чтобы встретить здесь противника, он еще раз, более внимательно осмотрев местность, пришел к довольно неожиданному выводу. По всей видимости, разъезд австрийских гусар, пробираясь из разведки, напоролся на своих, отчего и произошло недоразумение между самими австрийцами.

«Выходит, что австрийцы решили непременно оборонять Гупалы – и в то же время чем-то очень напуганы», – сделал вывод Степан.

Словно в подтверждение его слов, унтер-офицер Воропаев нашел в командирской сумке австрийца карту, на которой горная деревня была окружена красным кружком, в центре которого стояло число 240. Степан знал, что в среднем именно столько солдат и офицеров насчитывалось в австрийском пехотном батальоне.

– Спаси нас, Господи! – невольно вырвалось у него. – Ведь и одной пехотной роты противника достаточно, чтобы надолго задержать продвижение дивизионной колонны.

Стоявший рядом унтер-офицер Воропаев удрученно покачал головой.

– С налета здесь не возьмешь, – задумчиво промолвил он, – много людей положим, а заслон с ходу не собьем.

– А зачем нам голова дадена? – многозначительно произнес поручик. – В горах идти в лоб – значит обречь себя на погибель. Нужно придумать что-то такое, чтобы малыми силами ошарашить врага так, чтобы он сам, боясь охвата, кинулся наутек. Австрияки, после поражения на Старой Липе, сами себя боятся. Пример тому – недавний разгром своего же разъезда.

Поручик вытащил свою карту и, расстелив ее на плоском камне, наполовину вросшем в землю возле разлапистой сосны, задумался. Выйти незаметно в тыл противника, как он задумал, не было никакой возможности. С западной стороны склоны были довольно крутыми и безлесными. В то время как противник наверняка возвел оборонительные сооружения именно на западной, более возвышенной стороне села, откуда можно было беспрепятственно обстреливать не только дорогу, ведущую к Турку, но и ее ответвление на Смольну.

Так ничего определенного и не решив, поручик подозвал Богдановича.

– С двумя драгунами обойди село справа, и с лесины, растущей на господствующей высоте, разведай, где находится противник, – поставил он задачу младшему унтер-офицеру. – Только постарайся до времени не обнаружить себя. С Богом!

Драгуны, передав коней коноводу, в минуту скрылись за деревьями, словно их и не было.

Ожидая прибытия разведчиков, поручик еще и еще раз прокручивал в голове самые неожиданные варианты предстоящих действий, желая лишь одного – во что бы то ни стало выполнить приказ полкового командира с наименьшими потерями.

Верный принципу «доверяй, но проверяй», он с нетерпением ждал доклада Кузьмина. От того, подтвердит он его предположения или опровергнет, во многом зависело его окончательное решение. О том, чтобы, даже имея веское основание, ретироваться от встречи с превосходящими силами противника, у поручика не возникло и мысли.

«Хуже нет, ждать да догонять», – неожиданно вспомнил он слова отца и воочию представил его.

«Вот закончится война, и мы наконец-то встретимся», – думал он между боями. Но время шло, а война не только не заканчивалась, а лишь только набирала обороты, вовлекая в свою кровавую мясорубку все новые и новые страны, все новые и новые миллионы человеческих жизней. Степан со страхом все чаще и чаще ловил себя на мысли, что постепенно привыкает к походной жизни, крови и смертям своих боевых товарищей. А когда полк после кровопролитных боев направлялся на отдых и доукомплектование в тыл, начинал тосковать по своему ратному делу. Лишь грохот канонады, постоянные рейды в тыл противника, жестокие и скоротечные бои приносили ему некоторое удовлетворение и душевное равновесие. Конечно, в ходе боев возникали и непредвиденные ситуации, которые, бывало, немного охлаждали его боевой пыл, и тогда он призывал на помощь отца. Мысленно задавал ему свои вопросы и, как правило, всегда получал ясные и мудрые советы. Да по-другому и не могло быть, ведь Пашков-старший еще в кадетские и особенно в юнкерские годы приучал его к самостоятельности и ответственности за каждое принятое решение. Они вместе анализировали не только всем известные, но и малозначимые победы и поражения русского оружия во время Русско-японской войны. Все это позволило заранее подготовить его к нелегкому ратному труду, к той большой и кропотливой работе, которая легла ему на плечи вместе с офицерскими погонами. Вот и сегодня, не находя выхода из создавшегося положения, он мысленно обратился к отцу с вопросом: как бы он поступил в нынешней ситуации. Внимательно выслушав вопрос, отец обычно загадочно улыбался. Потом, покопавшись недолго в своем мозговом архиве, предлагал в ответ что-то всегда достаточно оригинальное. И, что самое главное, он никогда не повторялся. К этому в своей непредсказуемой и довольно опасной работе стремился и Степан, стараясь найти выход из самых, казалось бы, безвыходных ситуаций.

«А что, если на полном скаку внезапно проскочить перед позициями австрийцев по дороге, ведущей на Припять? – неожиданно пришла ему в голову шальная мысль. – Но это возможно лишь в том случае, если основные позиции противника и в самом деле находятся на северо-восточной стороне селения Гупалы…

– Ваше благородие, австрияки силами до батальона пехоты закрепились на северо-восточной окраине села, – прервал размышления поручика унтер-офицер Богданович, внезапно появившийся из-за объемистого ствола ближайшей сосны.

– Я так и предполагал, – удовлетворенно промолвил офицер и, взглянув на запыхавшегося Богдановича, торжественно добавил: – Благодарю за службу!

– Рад стараться, – расплылся разведчик в радостной улыбке.

– А с чего ты взял, что там именно батальон? – неожиданно спросил поручик. – Каждого солдата пересчитал, что ли?

– Нет, ваше благородие. Я, как вы учили, сосчитал только офицеров и пулеметы…

– И каков результат?

– Четыре офицера и столько же пулеметов.

– Покажешь на карте укрепления австрийцев?

– А что, мы и это могём, – бодро ответил Богданович и, подойдя к разложенной на камне карте, нерешительно склонился над ней.

– Ну, что остановился? Показывай! – нетерпеливо произнес поручик.

– Кажись, вот здесь, – неуверенно сказал Богданович, ткнув пальцем в середину села.

– Какие могут быть там укрепления, в центре села, – удивился поручик. – Наверное, вот здесь, – он провел остро отточенным синим карандашом полукруг по восточным склонам высоты, под которой раскинулось село.

– Да! Здесь! – радостно воскликнул разведчик. – Я совсем запутался в этих чертовых черточках и закорючках.

– А где пулеметы находятся, заметил?

– Так точно, вашбродь. Здеся они, – Богданович указал пальцем три точки по краям и в центре синей линии, проведенной поручиком. – И еще один вот здесь, – указал он на обратную сторону высоты.

– Что еще заметил? – продолжал вытягивать сведения поручик.

– Боюсь ошибиться, вашбродь, но мне показалось, что среди солдат много людей в гражданской одежде, с какими-то необычно длинными рудьями.

– Молодец, что это заметил, – похвалил разведчика Степан и, заметив его недоуменный взгляд, объяснил: – Это, скорее всего, резервисты, которых за недостачей в армии современных винтовок вооружают всяким старьем. А ты заметил, где их больше всего?

– Гражданские держат оборону со стороны села, а те, которые в форме, находятся с западной стороны, там же находятся и три офицера.

«Охвата опасаются» – сделал для себя неожиданный вывод поручик, – значит, чего-то боятся, если более тщательно подготовились к обороне именно с Запада. Но почему? Возможно, наши войска, наступающие севернее, уже продвинулись вглубь Карпат? Тогда все становится на свои места, – удовлетворенно подумал он, – и если нам удастся создать достаточно много шума, маневрируя перед австрийцами по дороге к Припяти и обратно, то, возможно, от неожиданности и боязни окружения они поспешат оставить свои позиции. В пользу этого лихого рейда говорило и то, что дорогу обстреливать смогут лишь слабо вооруженные и недостаточно обученные резервисты.

Зная о том, что ночь в горах наступает быстро, поручик решил совершить неожиданный рейд перед позициями австрийцев с наступлением сумерек.

– Передайте унтер-офицеру Воропаеву, чтобы он со всем своим взводом незаметно подошел ко мне, – приказал он вестовому.

Дождавшись, пока все охотники соберутся в лощине, поручик объявил:

– Драгуны! Главная наша задача – обеспечить беспрепятственное продвижение дивизионной колонны. На нашем пути стоит хорошо укрепленный противник. Но мы не будем атаковать его в лоб. Мы пойдем другим путем. Производя как можно больше шума, галопом промчимся перед австрияками, а затем после разведки вернемся таким же путем обратно. Впереди враг, сзади, на подходе, наш легендарный Приморский драгунский полк. Так не посрамим же русских драгун, сметем австрияков в хузары!

Степан вскочил на коня и первым выскочил из лощины на дорогу. За ним, заполнив ее от края до края, гикая, завывая и стреляя на ходу, неслась кавалерийская лава. Австрийцы сумели опомниться, лишь когда конь поручика поравнялся с крайними хатами. Сухо защелкали недружные выстрелы австрийцев, лишь когда охотники уже свернули на дорогу, ведущую в сторону Припяти, в хвост последней лошади застрочили пулеметы, не причинив отряду никакого вреда. Проскакав еще версты две, поручик подал команду остановиться.

– Всем спешиться! Оказать помощь раненым. Приготовиться к отражению атаки, – приказал он.

– Ваше благородие, у меня раненых нет, – доложил унтер-офицер Воропаев.

– У мэнэ тоже вси живы и здоровы, – откликнулся вахмистр Забелин, – только у мэнэ фляжку с вином покоробило, – удрученно добавил он, снимая с ремня баклажку. Чтобы добро не выливалось зря, он ненадолко приник к рваному отверстию губами. К всеобщему удивлению, фляжка оказалась пробитой лишь с одной стороны. Вахмистр потряс ей из стороны в сторону, и все услышали бряцанье пули.

– Да, братец, тебе крупно повезло. Возьми австрияк чуть левее, и все… – сказал поручик.

– Ни-ни, ваше благородие, – возразил весело Забелин, – така пуля и ремня не пробьёт. Поглядайте, вона в баклажке застряла.

Степан про себя отметил, что в самые напряженные моменты боя вахмистр Забелин обычно переходил на малорусский говор и, что самое главное, никто этого не замечал, словно так и должно было быть.

В три глотка выдув оставшееся вино, вахмистр, вытащил изо рта расплющенную пулю.

– Хиба така Забелина визьме? Низащо! – весело заключил он, улыбаясь во все свое широкое лицо.

От этого поистине трагикомического действа еще минуту назад напряженные, задубевшие в яростном оскале лица драгун разгладились, посветлели. Послышались бодрые голоса. Охотники делились впечатлениями от удачно проведенного рейда, искренне радуясь за себя и других, тому, что все остались живы.

– Уложить лошадей поперек дороги! Занять позицию для отражения возможной атаки противника, – прозвучала команда унтер-офицера Воропаева, и драгуны тут же принялись ее выполнять, ожидая с минуты на минуту нападения врага, который не только не утихомирился, но, напротив, усилил огонь.

Прошло четверть часа, но, на удивление охотников, преследования не было.

– А что, братцы, – сказал удовлетворенно поручик, – видно, мы и в самом деле до самой смерти напугали австрияков. Да так, что они до сих пор пуляют в белый свет как в копеечку.

– Ничого! Нехай пуляють. Нам меньше достанеться, – откликнулся Забелин и, погрозив своим огромным, с детскую головку, кулаком в сторону австрийцев, добавил: – Воны ще шашок наших не пробувалы. Ну ничого, ще подывляться, на що мы годны!

Только с наступлением темноты канонада начала стихать, а затем и вовсе прекратилась. Видя это, поручик приказал Богдановичу в пешем порядке незаметно для противника разведать обратный путь.

После доклада о том, что путь свободен и что австрийцы толпятся у походных кухонь, поручик вскочил на коня и крикнул:

– За мной, братцы! С нами удача!

Он порысил в сторону неприятеля. Подскакав незаметно почти до околицы, Степан скомандовал:

– Аллюр три креста, – и, дав коню шпоры, перешел на галоп.

Перед позициями противника охотники, как и в первый раз, появились внезапно. Конники с ходу открыли по замешкавшимся австрийцам огонь и, не дожидаясь ответной стрельбы, быстро проскочили по темной улице села обратно, на восток.

До полуночи слышалась незатихающая стрельба в растревоженном лагере противника, пока внезапно не прекратилась.

– Устали, бедные, – усмехнулся Богданович, заботливо расстилая на мягкой, душистой траве конскую попону, – спать, наверное, улеглись.

– Дай-то Бог! – ответил поручик, устраиваясь на попоне на ночлег, предварительно положив под голову седло. Рядом хрумкали овес вспотевшие от быстрой скачки кони. Сквозь густую хвою сосен задумчиво поглядывала на спящих конников круглолицая луна. В лесу воцарила звонкая тишина, словно и не было в горах ни опасных рейдов, ни войны. Только иногда до чуткого слуха Степана доносились чуть слышные переклички дозорных да фырканье насытившихся коней. Казалось, что природа убаюкала всех, и русских, и австрийцев, все живое, давая силы для последующих боев.

– Ваше благородие, – разбудил Степана с рассветом Богданович, – а австрияки-то тю-тю!

– В самом деле? – удивился поручик, протирая глаза.

– Я еще затемно прокрался в село. В окопах ни души!

– Может быть, австрийцы засаду замыслили?

– Никак нет, ваше благородие. Я до самых ихних позиций прогулялся. Там все пусто. Даже пучка сена не нашел. Потом с версту прошел лесом вдоль дороги. Тоже никого не встретил. Ушли. Вот вам крест, ушли, – разведчик размашисто перекрестился.

Степан, конечно же ожидал ретирады австрийцев, но не так скоро. Он, рассчитывая в основном на то, что в горах пехота противника, сосредоточенная на пересечении горных дорог, особенно чувствительна к разного рода слухам и неожиданностям, и предположил, что его неожиданный маневр может навести австрийцев на мысль о том, что вслед за конницей под покровом ночи к селу могла прийти и русская пехота. И вот оказалось, что все его размышления и решения были верными. Противник, видя ничем не объяснимые маневры русской кавалерии, поспешил уйти.

– Ну что же, раз ты принес радостную весть, тебе мою реляцию в руки, – удовлетворенно произнес поручик, доставая из командирской сумки запечатанный конверт, – на словах передашь полковому командиру о том, что сегодня наблюдал. Авось полковник не забудет тебя при составлении победной реляции.

– Рад стараться! – словно его уже наградили, задорно воскликнул Богданович и, быстро оседлав коня, галопом припустил на Восток, откуда в горы медленно, но неукротимо мощно, вползала многоверстная кавалерийская колонна.

2

Поручику Пашкову уже не раз приходилось сталкиваться с поспешным отступлением австрийцев, зачастую без достаточного к тому повода, и поэтому боевой эпизод в селении Гупалы его не очень-то удивил. Его поражало лишь то, что, несмотря на свою спешную ретираду, противник никогда и ничего после себя не оставлял. Ни обозов, ни артиллерии, ни даже разбитой винтовки, не говоря уже о боеприпасах и фураже.

«Да-а, – удовлетворенно подумал он, осматривая оставленные противником позиции, – в чем в чем, а в вопросах отступления за австрийскими офицерами можно признать большие организаторские таланты».

Выслав разъезд драгун во главе с унтер-офицером Воропаевым в сторону горного хутора, поручик с вахмистром Забелиным, в ожидании находящегося на марше полка, решили проехаться по занятому ими селу, договориться с жителями о покупке овса и кое-каких продуктов для драгунского котла. Несмотря на позднее утро, ворота и двери домов были наглухо заперты. Только вьющиеся над избами дымки указывали на то, что хозяева дома и настороженно ждут обещанных австро-немецкой пропагандой разбоя и насилия со стороны варваров-русских.

Подъехав к двухэтажному каменному дому, возвышающемуся посреди села, конники спешились. Передав повод своего коня вахмистру, поручик, бряцая по вымощенной брусчаткой дорожке ножнами, направился по широкой каменной лестнице к наглухо закрытой двери. Не успел он стать на первую ступеньку, как дверь дома широко распахнулась, и на пороге возник кряжистый, высокорослый гуцул в просторном лемковском плаще из грубого коричневого домотканого сукна с фальшивыми рукавами и очень длинным воротником, свисающим за плечи до уровня пояса, который в дождливую погоду вполне мог служить капюшоном. Плащ был украшен длинной свисающей бахромой, сплетенной в косы. Вся его одежда говорила о том, что это человек достатка, а возможно, что и местный богатей. Он словно ожидал, что русские направятся именно в этот, самый большой и богатый дом в селе, и заранее к этому приготовился. По испещренному морщинами, прокопченному лицу его трудно было понять, рад он неожиданным гостям, или держит за пазухой заряженный пистолет, чтобы в случае чего защититься.

– Guten Tag, Wirt![20] – приветствовал горца поручик, остановившись у порога.

– Ich weiß, dass Sie kamen, um zu plündern und zu vergewaltigen. Ich beschwöre Euch beim Heiligen Madonna, mein Haus nicht verbrennen. Ich gebe Ihnen alles, was ich habe, nur berühren Sie nicht meine Frau und Töchter![21] – Хозяин обреченно рухнул на колени и, вознеся к небу руки, обратился к Богу со спасительной молитвой.

– Gott bewahre! – воскликнул удивленно Степан, – Nein, haben Sie keinen Finger rührt, wenn die Untertanen des österreichischen Kaiserreiches besitzen keine böse Absicht gegen uns[22].

Поручик подскочил к хозяину, чтобы поднять того с колен. Гуцул же понял намерение офицера превратно и, неожиданно резво вскочив на ноги, схватил стоящие за дверью вилы и наставил их в грудь Степану.

– Ты що, лешача твоя душа, на росийського офицера руку пиднимаеш, – грозно рыкнул в одно мгновение взлетевший на крыльцо вахмистр Забелин и, выхватив из рук гуцула вилы, крепко саданул его по лбу массивным черенком.

– Ну, это ты, братец, зря, – с явной досадой в голосе промолвил поручик. – Я только-только договариваться с ним начал, а ты всю мою дипломатию кобыле под хвост.

– Вин же на вас, ваше благородие, з выламы кынувся. Не миг же я вас вич-на-вич з такым бугаем оставыти, – обиженно пробурчал вахмистр.

– Ну, ничего, не журись, Дормидонт Тимофеевич, – ободряюще похлопал вахмистра по плечу поручик, – лучше помоги ему встать на ноги после твоего сногсшибательного удара.

– Nichts für ungut Wirt auf meinen Feldwebel, er ist ein wenig aufgeregt war. Ja und du hast mich nicht verstanden beim ersten mal. Ich wiederhole für Sie noch einmal – wir kämpfen nicht mit Zivilisten[23].

В подтверждение своих слов поручик вытащил из командирской сумки лист плотной бумаги с царскими вензелями и, дождавшись, пока взгляд хозяина примет осмысленное выражение, громко зачитал:

– «Императорские Российские войска перешли границу Пруссии и Австро-Венгрии, двигаются вперед, сражаясь с войсками Германии и Австро-Венгрии.

Воля государя императора – миловать мирных людей.

По предоставленной мне власти объявляю:

1. Всякое сопротивление, оказываемое императорским войскам Российской армии мирными жителями, – будет беспощадно караться, невзирая на пол и возраст населения.

2. Селения, где будет проявлено хоть малейшее нападение или оказано мирными жителями сопротивление войскам или их распоряжениям, немедленно сжигаются до основания.

Если же со стороны жителей Восточной Пруссии не будет проявлено враждебных действий, то всякая даже малейшая оказанная ими Российским войскам услуга будет щедро оплачиваться и награждаться.

Селения же и имущества будут охраняться в полной неприкосновенности».

Видя, что хозяин по-русски совсем не понимает, офицер перевел содержание листовки на немецкий язык.

– Ich möchte hinzufügen, daß ich beabsichtige, kaufen Sie drei Sack Hafer und ein Schaf. Ich bezahle mit Deutschen Mark[24].

Поняв, что русские не хотят причинить ему зла и готовы за деньги купить необходимые им продукты и товары, богатей вновь бухнулся в ноги офицеру, теперь уже благодаря Бога за заступничество.

После этого хозяин созвал все свое семейство и от имени их всех поблагодарил Бога за спасение от «русских варваров».

Вскоре был накрыт богатый стол, расставлены всевозможные напитки, и он широким жестом пригласил гостей за стол.

– Скажи ребятам, что сегодня обедать будем у гостеприимных хозяев. Оставь на позициях только охранение, – распорядился поручик, многозначительно взглянув на Забелина.

– Будет исполнено, – радостно воскликнул вахмистр. Подмигнув хозяину, тот степенно прошествовал во двор, лихо вскочил на коня и, задорно гикнув, был таков.

Весть о дружелюбии русских быстро облетела все село, и на единственную улицу, словно тараканы из нор, с опаской выползли горцы. Только после того как они еще раз убедились в том, что русские их не собираются жечь и грабить, к каменному дому богатея потянулись любопытные. Вскоре во дворе стало тесно от спешивающих драгун и вездесущих селян, которых хозяин выпроваживал на улицу, благоволя лишь к самым уважаемым односельчанам. Встречая гостей, он то и дело прикладывал ко лбу медный пятак, подаренный ему вахмистром, вежливо здоровался с каждым, то и дело повторяя: «Guten Tag, mein Herr! Guten Tag, mein Herr!».

– Какой же я тебе «хер», – неожиданно обиделся на хозяина ефрейтор Сомов, – лучше называй меня Иваном.

– Guten Tag, mein Herr Ivan, – быстро исправился хозяин, стараясь всем угодить.

Прежде чем усадить своих охотников за стол, поручик попросил радушных хозяев убрать все вино. Впереди предстояла дальняя, незнакомая дорога, которая могла преподнести самые неожиданные сюрпризы, а он не хотел рисковать своими людьми.

Обед уже подходил к концу, когда на улице раздались заполошные крики селян: «Казаки! Казаки!» Услышав это, хозяин побледнел и, вскочив с места, кинулся к двери, намереваясь запереть ее на все засовы.

– Отставить, – остановил его поручик.

– Вахмистр, разберитесь, что там так всех перепугало.

Забелин выбежал на улицу. Послышался цокот копыт и его грозный рык:

– Кто старший?

– Мирошник, – раздался звонкий, молодой голос, и вскоре в дверях вместе с вахмистром появился среднего роста жилистый крепыш, одетый в изрядно потрепанную черкеску с газырями, чёрные шаровары с малиновым полулампасом, в лихо заломленной кубанке на голове.

Степан при виде нового гостя встал и сделал несколько шагов ему навстречу.

– Разрешите представиться, хорунжий Мирошник, командир пластунов. Прислан генералом Павловым вам в помощь, – доложил он.

– Поручик Пашков, – в свою очередь представился Степан, – начальник команды охотников Приморского драгунского полка.

– Слышал я, что ваш легендарный полк охранял самую окраину земли русской, – со знанием дела промолвил хорунжий, – скажу откровенно, я всегда мечтал познакомиться с дальневосточными братьями. Ведь что ни говори, а мы с вами ходим по краю Российской империи. Я в Даурии, а вы в Приморье.

– Да и военные успехи вас не обходят, – добавил казак, – полусотней целый австрийский батальон драпать заставили…

– Я слышал, что и ваши пластуны не лыком шиты, – улыбнулся поручик.

Крепко пожав друг другу руки, офицеры вышли на улицу.

Казаки, которые с гиканьем и криками лихо въезжали во двор богатого гуцула вслед за своим командиром, представляли собой формирование, казалось бы, ничего общего с армией не имеющее. Нагруженные значительным количеством самой разнообразной добычи, они и в самом деле больше походили на разбойников из дикой дивизии, только что разграбивших захваченный ими город. Трое из них выделялись особо, накинув на плечи, в виде бурок, зеленые портьеры с розовыми попугаями. Степан, с малых лет привыкший к военному порядку во всем, хотел было приструнить зарвавшихся казачков, но, подумав о том, что в дальнейшем им придется бок о бок выполнять боевую задачу, лишь негромко выразился:

– Ну и сукины же дети эти казаки!

Поняв, что этим хотел сказать поручик, Мирошник развел лишь руками. Мол, такие уж у нас, у станичников, порядки.

– Здесь не шалить, – строго взглянув на хорунжего, сказал поручик.

– Знамо дело, ваше благородие, – понятливо отозвался Мирошник, – тех, кто руку супротив рассейского воинства не поднимает, мы не трогаем.

В это время во двор вышел все еще перепуганный чем-то хозяин. Услышав в голосе поручика, который разговаривал с казаком, повелительные нотки, он сразу же успокоился и, подойдя к Мирошнику, пригласил его сотоварищи к столу.

Переведя приглашение хозяина дома, Степан добавил:

– Если есть необходимость, можете купить у богатея овес, цены у него божеские.

– Пропитание себе и своим коням казаки добывают, а не покупают, – многозначительно промолвил хорунжий и, поманив станичников за собой, направился в гостеприимный дом.

Вскоре к околице села вышел передовой эскадрон драгунского полка во главе с ротмистром Бруснецовым.

– Наслышан о ваших геройских похождениях, поручик, – вместо приветствия, с ходу выдал тот, спрыгивая с коня, – ну дайте я вас облобызаю. Думаю, что имею на это право как первопроходец.

Он крепко обнял смущенного разведчика и трижды его поцеловал.

– Ну что вы, господин ротмистр, это все мои орлы. Им и слава.

– Я не за то искренне благодарен вам, что лихо рейд провели, это, в конце концов, долг всякого профессионального военного, а за то, что боевую задачу выполнили и драгун не погубили…

Заметив увешанных самым разнообразным барахлом коней, привязанных во дворе, ротмистр удивленно взглянул на поручика.

– А это что за цыганский табор?

– Это кони пластунов, присланных от казацкой дивизии мне в помощь.

– А-а, – успокоился Грищук, – узнаю станичников. Без озорства никак не могут, – беззлобно добавил он.

Дождавшись, пока казаки отобедают у гостеприимных хозяев, Степан подозвал хорунжего.

– Половину своих охотников я выслал вперед, – проинформировал он его, – через пять минут выступаю с остальными. Если вы намерены идти с нами, то через десять минут встречаемся на околице.

– Мы будем рады выступить под вашим командованием, – неожиданно почтительно козырнул Мирошниченко, – распоряжайтесь нами по своему усмотрению. Пластуны в полном вашем распоряжении.

Поручик был несколько удивлен тому, что хорунжий так просто и без уговоров распростился со своей вольницей и стал под его руку. Обычно казаки редко соглашались на то, чтобы ими командовали «чужаки». Видимо, здесь сыграла роль солдатская молва, которая уже залегендировала эту его удачно проведенную накануне операцию. Он не мог не заметить любопытных и довольно почтительных взглядов пластунов, которые те изредка бросали в сторону охотников. А все в армии прекрасно знали, что уважения казаков и тем более пластунов можно было добиться, лишь совершив что-то из ряда вон выходящее.

Охотники под командой поручика направлялись к околице, когда в небе послышался гул, а затем, некоторое время спустя, появился аэроплан, который, то снижаясь чуть ли не до деревьев, то взмывая вверх, начал назойливо кружить над селом.

– Спешиться, – приказал поручик, видя опасные маневры воздушной машины, явно намеревающейся сбросить на кавалерийскую колонну бомбы.

В полку тоже поняли намерение авиатора, и вскоре кавалерия быстро растворилась в близлежащем лесу. На дороге остались лишь груженные фуражом и нехитрым армейским добром повозки. Офицеры, спешившиеся в центре села, с любопытством наблюдали за эволюциями летательного аппарата, рискованно маневрирующего меж мачтовых сосен, гадая, когда же авиатор зазевается и врежется в высокую лесину или в сопку, возвышающуюся к западу от Гупалы. Наконец, выбрав момент, летчик сбросил бомбу, которая упала на южной окраине села. Взрыв никому вреда не причинил. На воздух взлетело лишь облако земли да пыли. Но шуму было много. Драгуны вовремя успели подхватить внезапно взбесившихся лошадей и, немного успокоив их, открыли беспорядочную стрельбу. Эта первая сброшенная на село бомба произвела на Степана довольно сильное впечатление.

«Теперь и с воздуха будут нас долбить, – с досадой подумал он, – мало того, теперь противник будет знать о нашем продвижении и своевременно подготовится к обороне. Теперь уже потерь не избежать».

Прибыв к месту сбора, Степан обнаружил отдыхающих под деревьями казаков, которые, казалось, не обратили никакого внимания ни на аэроплан, ни на грохот разорвавшейся бомбы. Увидев поручика, пластуны, не мешкая, вскочили на коней и во главе с подхорунжим выехали навстречу. Зная, что в боевой обстановке подразделения ни в коем случае смешивать нельзя, он, дождавшись казаков, объявил:

– Выдвигаемся к горному хутору, что расположен в районе высоты 2354, по данным авиаразведки, там замечены свежевозведенные укрепления противника. Впереди пойдет разъезд из состава команды пластунов. Двигаться рысью, наблюдая за окружающей местностью. На пути возможны засады австрийцев. В случае обнаружения таковых в бой не вступать, направить вестового и ждать подхода отряда. Довожу до вашего сведения, что впереди, в трех верстах находится наш разъезд под командой старшего унтер-офицера Воропаева. Вопросы есть?

– Вопросов нет, – звонко отчеканил Мирошник, – подхорунжий Еременко, в дозор, – приказал он низкорослому, широкоплечему казаку с усами, похожими на укороченные турецкие ятаганы.

Подхорунжий по-разбойничьи гикнул и, пришпорив коня, исчез за поворотом дороги, вслед за ним порысили с десяток пластунов. Пригнувшись к холке своих низкорослых коньков, разъезд вскоре скрылся за поворотом дороги. Вслед за ними поскакали остальные. Впереди охотники, за ними пластуны, чуть ли не наезжающие им на пятки и оттого постоянно сдерживающие своих ретивых коней.

3

Оставив в Гупалы обозы и сотню казаков для их прикрытия, дивизионная колонна двинулась вслед за разведчиками.

Через несколько часов, не доходя версты до горного хутора, поручик услышал разрозненную стрельбу из стрелкового оружия.

– Всем спешиться! Занять оборону, – приказал поручик.

Через несколько минут прискакал вестовой.

– Ваше благородие, – обратился он к поручику, переведя дыхание, – в районе высоты 2354 обнаружен окопавшийся противник, численностью до роты, с двумя пулеметами и артиллерийской батареей. Старший унтер-офицер Воропаев приказал всем спешиться и до вашего прибытия скрытно наблюдать за противником…

– А что это за стрельба поднялась? – недовольным тоном спросил офицер.

– Это казаки столько шума наделали, – начал виновато оправдываться драгун, – пока мы скрытно наблюдали за противником из леса, станичники промчались по хутору так внезапно, что мы не успели их даже предупредить…

– Как они?

– Пока держатся. Австрийцы их не сразу обнаружили. А когда очухались, казаки под пригорком укрылись. И теперь ни вперед, ни назад – вся дорога с сопки простреливается.

– Всем спешиться! – распорядился Степан. – Что поделаешь, надо вызволять казаков из западни, – добавил он и, ведя коня в поводу, направился вслед за вестовым.

– Отсюда лучше идти лесом, – предложил драгун, когда отряд дошел до поворота дороги, ведущей к горному хутору.

– Лесом так лесом, – согласился поручик, – главное, чтобы противник нас до времени не заметил.

Вскоре охотники вышли к густо поросшей кустарником опушке леса, за которой открывался вид на занятую противником высотку и хутор, притулившийся к ее подножию.

Подозвав к себе хорунжего Мирошника и вахмистра Забелина, поручик распорядился:

– Прикажите вашим казачкам прикрыть отряд со стороны дороги. Мало ли что может прийти в голову противнику.

– Не беспокойтесь, ваше благородие, казаки уже заняли позиции вдоль дороги.

– А вы, вахмистр, отправьте вестового к полковому командиру с докладом об обстановке.

– Слушаюсь, ваше благородие, – поспешил выполнять приказание Забелин.

– А мы пока посмотрим, как помочь вашим станичникам, попавшим в западню, – обратился он к Мирошнику.

Внимательно осматривая в бинокль окрестности, Степан хотел отыскать овраг или лощину, ведущую к западне. Но вдоль дороги были видны только крутые осыпи с небольшими пожелтевшими заплатками травостоя.

– Ваше благородие, – встревоженно воскликнул хорунжий, – австрийцы направляют к подножию солдат. По-видимому, хотят пленить или, хуже того, закидать казаков гранатами. Этого нельзя допустить ни в коем случае…

– Все это верно, – озабоченно промолвил поручик, – но нам не стоит преждевременно открываться.

– А мы их втихую, в ножи, они и пикнуть не успеют. Вон, видите густо поросшую лесом лощину между подножием сопки и пригорком, за которым спрятались станичники?

– Вижу, – перевел бинокль на захваченную противником сопку Степан, – но перед этой лощиной голое место, поросшее лишь травой да мелкими кустарниками. За ними особо не спрячешься…

– Пластуны мы аль нет, – возбужденно прервал поручика Мирошник, – святое дело погибнуть за други своя…

– Только этого не надо. Сделайте так, чтобы все остались живы. А я вас, если понадобится, огнем прикрою.

– Спаси Христос, ваше благородие! Другого ответа от вас я и не ждал.

Отобрав шестерых пластунов, хорунжий внимательно осмотрел всех и, повернувшись к поручику, сказал на прощание:

– За меня остается подхорунжий Еременко. Если что, не поминайте нас лихом, господа драгуны, – и, поглубже нахлобучив на голову кубанку, словно ящерица юркнул под покров деревьев. Вслед за ним под сенью леса растворились и остальные пластуны.

Пока австрийцы не спеша спускались по довольно крутому склону, Мирошник со своими казаками ползком, незаметно преодолев открытый участок местности, успели добраться до густого перелеска. Степан заметил мелькнувшую среди берез чёрную кубанку хорунжего.

Наблюдая в бинокль, он обнаружил, что все восемь австрийских драгун, направленных с сопки, взяв на изготовку карабины, подошли к перелеску и, недолго посовещавшись, исчезли среди деревьев.

– Приготовиться к бою, – приказал поручик, – без моей команды огня не открывать! – строго предупредил он.

Продолжая наблюдение за перелеском, Степан неожиданно для себя обнаружил выходящих из-за деревьев, как ни в чем не бывало, драгун. Правда, было их почему-то на одного меньше, всего семь. Внимательно присмотревшись, он, к своему удивлению, узнал в шагающем впереди австрийце хорунжего Мирошника.

«Ну, пластуны, дают», – обрадовался он, поняв, что казаки не только тихо, без шума, взяли в ножи дозор австрияков, но и переоделись в их форму и теперь будут пытаться вместе с попавшими в западню станичниками выскользнуть из рук противника. «Именно сейчас нам не помешала бы подмога артиллерии, – с сожалением подумал Степан, – на винтовки в таком деле надежды мало».

– Ваше благородие, батарея горных пушек и 5-й эскадрон ротмистра Бруснецова уже на подходе, – оторвал поручика от раздумий неожиданно появившийся Богданович.

– Ах, это ты! А я-то думал, что полковой командир тебя при штабе оставил, – явно обрадовался появлению своего помощника поручик.

– Хотел оставить, – смущенно ответил тот, – да я до вас обратно попросился.

– Ну и молодец, – похвалил его поручик, – так, ты говоришь, что артиллерия на подходе?

– Точно так, ваше благородие, целая батарея, через полчаса непременно будет здесь.

– Скачи к командиру батареи да поторопи его, надо как можно скорее поддержать огнем казаков, которые попали в переделку. Как только австрияки начнут стрельбу, надо будет открыть по их позициям артиллерийский огонь. Одна нога здесь, другая там. Выполняй.

– Слушаю, ваше благородие, – Богданович стремглав кинулся к лесу, вскочил на коня и вскоре исчез между деревьев.

В это время со стороны пригорка, за которым прятались пластуны, послышались три револьверных выстрела.

Степан навел туда бинокль и увидел, что мнимые драгуны на глазах противника изображают пленение попавших в западню русских. Вскоре, забрав у казаков винтовки и шашки, они, под радостные крики австрийцев, повели «пленных» к своим позициям.

Поручик посмотрел на часы.

«Неужели артиллеристы не успеют? – с тревогой глядя на дорогу, подумал он. – Ведь сколько казаков может погибнуть». И, словно в ответ на его мысли, из леса показалась лошадь, за ней прикрепленное к передку орудие. К нему подошел офицер-артиллерист и лихо представился:

– Командир батареи подпоручик Зуев. Где там у вас казаки прорываются?

– Присоединяйтесь ко мне, – подвинулся со своей наблюдательной позиции поручик, – пластуны будут прорываться по дороге между подножием высоты, занятой противником и лесом. Видите?

– Вижу!

– Когда станичники пойдут на прорыв, надо бы накрыть частым огнем первую линию окопов и командный пункт австрийцев, находящийся на самой вершине.

– Цель вижу! – кивнул подпоручик и, подозвав своего старшего фейерверкера, поставил ему боевую задачу.

Артиллеристы скрытно, не торопясь установили орудия и, зарядив их, приготовились к бою.

Пока шла подготовка батареи к открытию огня, поручик продолжал наблюдать за тем, как разворачивались события у подножия сопки. Выйдя из перелеска, «австрийские драгуны» вместе с «пленными», вместо того чтобы карабкаться вверх, направились по лощине вниз. Сначала это не вызвало у австрийцев удивления, но когда и пленные, и австрияки кинулись наперегонки к спасительному лесу, до которого оставалось метров сто, враги вдруг поняли, что русские их каким-то образом обманули, и поспешно открыли огонь.

– Огонь! – крикнул подпоручик, и орудия почти одновременно дали залп по позициям австрийцев.

– Первое и третье орудие дальше сто, остальные ближе пятьдесят, огонь, – на ходу корректировал стрельбу батареи офицер.

Второй залп был точнее. Разрывы окутали почти всю первую линию вражеских окопов. Только до НП противника снаряды почему-то не долетали.

– Первое, второе орудие, выше, десять, огонь!

Вскоре вся макушка горы окуталась всполохами разрывов. Но не остались в стороне и австрияки. Над головами драгун и артиллеристов с шорохом пронеслись снаряды и взорвались глубоко в лесу. Сшибая ветки, вокруг зацвиркали пули. Зная по себе, что австрийские шрапнели даже при близком разрыве не причиняли большого вреда, поручик все-таки поспешил отвести конников от греха подальше в глубину леса, тем паче, что над головами все чаще и чаще начали свистеть разрывные пули.

В это время к ним присоединился и хорунжий со спасенными им станичниками.

– Ну, ваше благородие, теперь я посмерть ваш должник, – воскликнул Мирошник, стаскивая с себя австрийскую форму, – по казацкому обычаю, я обязательно должен с вами побрататься…

– Еще не раз успеем на выручку друг другу прийти, – благодушно ответил Степан, – наш карпатский рейд только начался. И не меня вы должны благодарить, а артиллерийского подпоручика Зуева, который вовремя подоспел со своими орудиями.

Видя, что артиллеристы с трудом вытаскивают орудия из-под огня, Мирошник крикнул:

– За мной, станичники, – и, несмотря на усиливающийся обстрел, первый кинулся им помогать.

– Драгуны, за мной, – запоздало прокричал Степан, и вместе с казаками они быстро выкатили орудия в мертвую зону, куда не долетали вражеские снаряды.

К этому времени подоспел и драгунский эскадрон. Доложив обстановку ротмистру Бруснецову, поручик предложил до прибытия основных сил ничего не предпринимать, а лишь ограничиться беспокоящим обстрелом позиций противника из орудий. Согласившись с решением поручика, ротмистр приказал драгунам спешиться и на случай внезапного нападения австрийцев занять круговую оборону.

По прибытии к хутору драгунского полка поручик доложил командиру о бое, больше всего нахваливая удаль и смелость казаков и мастерство артиллеристов.

– И что, ваши охотники были не у дел? – удивленно воскликнул полковник.

– Постреляли малость, ваше высокоблагородие, – смущенно ответил поручик, – но мы свою главную задачу выполнили. Противника обнаружили, даже взгрели немножко. Думаю, что к утру австрияков и след простынет.

– Не будьте слишком самоуверенным, – предостерег поручика Слатин, – в военном деле раз на раз не приходится. Кто это там из пушек постреливает? – услышав канонаду, спросил недовольно он.

– Это я порекомендовал артиллеристам побеспокоить противника огнем с закрытых позиций. И для артиллеристов безопасно, и австрийцам во вред.

– Не слишком ли много, поручик, вы на себя берете, – неожиданно вскричал полковой командир, – я не позволю вам самовольства. Будьте добры исполнять приказы отсель и досель. Мне ваша самодеятельность слишком дорого обходится. Занимайтесь своими людьми и не лезьте больше не в свои дела.

Ошарашенный тоном, которым разговаривал с ним полковник, Степан автоматически произнес:

– Честь имею, – и, понурив голову, ничего не замечая вокруг, направился к расположившимся на отдых охотникам.

– Что с вами, поручик? – оторвал его от тяжелых дум ротмистр Гребенщиков, – идете и никого не замечаете вокруг.

Степан как на духу рассказал своему командиру о холодном приеме, оказанном ему полковником.

– Я так ничего и не понял, почему Михаил Николаевич отчитал меня, как юного кадета, – удрученно промолвил он, – не знаю, чем я ему не угодил?

– Может быть, это связано с посещением полка Генерального штаба полковником Брыксиным, из генерал-квартирмейстерской службы армейского корпуса? – задумчиво сказал ротмистр, – после его отъезда полковник ходил темнее чёрной тучи. Вообще-то, я по себе знаю: приезд штабного перед боем – плохая примета. После отъезда Брыксина полковой командир был необычайно раздражен, придирался к каждой мелочи. Что же такое он мог сказать нашему всегда спокойному и тактичному полковнику, что вывел его из себя. Не знаю. Даже предположить затрудняюсь. А вы не принимайте близко к сердцу его слов, потому что он наверняка сказал их в запале и, конечно же, не со зла…

Степан благодарно взглянул на ротмистра и уже спокойно произнес:

– Да я и сам не в обиде на полкового командира. Возможно, что и он кое в чем прав. Не надо было мне брать на себя командование батареей. Надо было хотя бы дождаться вас. Но тогда австрияки всех казаков бы у меня на глазах положили, – отчаянно воскликнул он, – и я бы никогда себе этого не простил. Что же мне теперь после такого командирского нагоняя делать? Действовать лишь отсель-досель?

– А вот это вы зря! – назидательно промолвил Гребенщиков, – для начальника охотников при каждом случае ждать указаний сверху непозволительно. В разведке, как нигде, нужна самостоятельность и решительность в принятии решения. Не хочу критиковать командира, но в данной обстановке вы приняли единственно верное решение! Я бы на вашем месте поступил бы точно так же.

– Спасибо за поддержку, господин ротмистр, – искренне поблагодарил командира Степан, – но меня сейчас больше всего удручает неприязнь полкового командира…

– Не думайте об этом. По прибытии в Гупалы полковник Слатин дал мне понять, что по-прежнему доверяет вам и надеется на вашу привязанность к полку. Он поручил мне передать вам приказ: совершить ночной рейд в обход хутора, с тем чтобы разведать обстановку в районе моста через Припять. Он полагает, что противник после отвода войск из этого района попытается взорвать мост, с тем чтобы не дать нам возможности преследовать отступающих.

– Спасибо за доверие, – радостно воскликнул поручик и, попрощавшись с ротмистром, направился к биваку охотников.

Навстречу ему попался Богданович, который нёс аппетитно пахнущую гречневую кашу.

– А я вас, ваше благородие, ищу. Вот каша поспела, – он протянул поручику миску, доверху наполненную ароматной кашей, откуда торчали кусок мяса и деревянная ложка.

– Вот здесь и можно присесть, – указал младший унтер-офицер на застеленное попоной седло.

– Спасибо, браток, – умилился заботе расторопного драгуна Степан, – без тебя я бы уже давно отощал, – добавил он, торопливо пережевывая разваристую гречку, обильно сдобренную салом.

– Да вы в не торопитесь, ваше благородие, – многозначительно промолвил Богданович, – я слышал, что сегодня мы заночуем в лесу…

– А что ты еще слышал, – доедая остатки каши, неожиданно спросил поручик, – что говорят о залетном штабном, который накануне наведывался в наш полк.

– А-а, вы об нем, – нехотя начал унтер-офицер, – так он, это… – он замялся.

– Ну, не тяни ты кота за хвост, говори! – потребовал раздраженно поручик.

– Так, он, это, об вас с полковым командиром разговор вел…

– Обо мне? – удивился Степан, – откуда ты знаешь?

– Так, это… После доклада о нашем рейде в Гупалы полковник облобызал меня и на радостях посулил пожаловать крест Святого Егория! Вот! А потом он услал меня с реляцией до штаба дивизии. Там меня сразу же отправили к полковнику из корпусной разведки. Не помню фамилию. Кажись, Брынкин или Бричкин…

– Брыксин, наверное.

– Верно, ваше благородие, Брыксин! Так энтот полковник пытал меня, пытал, пока я не поведал ему головную вашу задумку. Как мы австрияков тех до смерти напужали. Начальник разулыбался и говорит, что такого офицера непременно надо к генеральной квартире приписать. Вместе поскакали до полка. А после разговора со штабным командир, незнамо почему, накричал на меня и отправил догонять вас. Вот и все.

– Может быть, полковник говорил не о генеральной квартире, а о генерал-квартирмейстерской службе? – уточнил поручик.

– Ваша правда, – сразу же согласился Богданович, – об энтой службе он и сказал. Только я выговорить как следует не сумел.

– Ну, что же, все постепенно проясняется, – промолвил задумчиво Степан, – видно, полковник и в самом деле приезжал сватать меня в генерал-квартирмейстерскую службу. А полковой командир подумал, наверное, что кто-то свыше обо мне хлопочет, вот и сорвался…

– А вы, ваше благородие, не ходите в эту едреную службу. Уж больно мы все к вам привыкшие. Пришлют заместо вас какого-никакого офицера, и нахлебаемся мы тогда лиха, – мрачно проворчал Богданович и вопросительно взглянул на поручика.

– Не журись, драгун, никуда я от вас не денусь, – заверил его поручик. – Передай Воропаеву и Забелину, чтобы к полуночи все были готовы к рейду в район Припяти. По тылам противника нам надо будет к утру добраться до моста и независимо от обстановки постараться сохранить его в целости до прихода основных сил.